Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 8)
— Мадлен!
Из-за бочек он глядел на воду и ничего не понимал. На поверхности оставался лишь пронзительно белый обрывок конверта — с остановками и внезапными перебежками он подобно мышонку пробирался меж камней.
— Мадлен!
Он сорвал с себя пиджак, жилет и бросился к воде, по которой еще расходились круги. Прыгнул. Грудь словно сдавил ледяной обруч. Однако глубоко внутри у него продолжал биться горячечный крик: «Мадлен!.. Мадлен!..» Инстинктивно вытянутые вперед руки нащупали вязкий ил. Судорожным толчком ног он устремился вверх, с шумом вынырнул, выскочив из воды по пояс. Мадлен обнаружилась в нескольких метрах от него: увлекаемая безразличным течением, она покачивалась на волнах лицом вверх, вялая и отяжелевшая, как утопленница. Он поднырнул под нее, пытаясь схватить за талию, встретил руками лишь тонкие струйки воды, скользившие между пальцами подобно травинкам, и принялся лихорадочно шарить вокруг, отчаянными движениями ног борясь с уносившим его течением. С шумом выпустив воздух из готовых разорваться легких, он перевернулся: сквозь пелену слез и воды глаза его угадали медленно погружавшуюся темную массу. Подобно выпущенной торпеде он вновь метнулся вниз, уцепился за материю, с бешеной скоростью пробежался пальцами наугад — скорее… шея… где же шея… Он пристроил ее голову на сгибе локтя, выбросил другую руку к поверхности в подсознательном стремлении ухватиться за что-нибудь, чтобы подтянуться наверх. Тело весило неимоверно много, его приходилось выдирать из воды, как из извилистой норы, буквально выкорчевывать. Флавьер увидел быстро проплывавший мимо берег: не очень далеко, но силы его уже на исходе, он тяжело дышит — не хватает тренировки. Он набрал в легкие как можно больше воздуха и, взяв поправку на течение, устремился к спускающейся в воду лестнице, где была пришвартована лодка. Плечом наткнулся на цепь, ухватился за нее, дал течению прибить себя к берегу. Ногами ощутил затопленные ступеньки. Отпустил цепь, уцепился за шершавый камень, преодолел ступеньку, потом еще одну, крепко прижимая Мадлен к себе. Благодаря стекавшим с них обоих потокам воды тяжесть понемногу уменьшалась. Он положил Мадлен на ступеньку, перехватил ее поудобнее и, выпрямившись в последнем отчаянном усилии, поднял и вытащил на берег. Там он упал на колени и вконец обессилевший вытянулся рядом. Ветер студил лицо. Первой пошевелилась Мадлен. Только тогда он нашел в себе силы сесть и посмотреть на нее. Вид жалкий: прилипшие к щекам пряди, обескровленное лицо. Глаза открыты и отрешенно смотрят в небо, будто силятся разобраться в происходящем.
— Вы живы, — сказал Флавьер.
Взгляд, идущий из непостижимой дали, обратился на него.
— Не знаю, — с трудом выговорила она. — Умирать не больно.
— Идиотка! — вскричал Флавьер. — А ну встряхнитесь! Он ухватил ее под мышки, приподнял, потом безжизненно привалившуюся к нему взгромоздил на плечо. Весила она немного, а до закусочной было рукой подать, однако ноги его подкашивались от усталости, когда он добрался до двери.
— Эй!.. Кто-нибудь!
Он поставил Мадлен на ноги у стойки. Та пошатывалась и выбивала зубами частую дробь.
— Эй!
— Иду-иду! — отозвался голос.
Откуда-то из глубины дома появилась женщина с ребенком на руках.
— Несчастный случай, — объяснил Флавьер. — У вас не найдется на время какой-нибудь старой одежонки? Мы насквозь промокли.
Он засмеялся, чтобы успокоить женщину, но смех получился нервным. Малыш расхныкался, и мать принялась его укачивать.
— У него режутся зубки, — объяснила она.
— Нам бы во что-нибудь переодеться, — гнул свое Флавьер. — Потом я вызову такси… Пойду поищу пиджак — у меня там остался бумажник. Налейте мадам коньяку… чего-нибудь крепкого!
Он старался создать атмосферу теплоты, сердечности, чтобы подбодрить Мадлен и пробудить у хозяйки интерес к их приключению. Сам он чувствовал себя собранным, полным радости и энергии.
— Сядьте! — крикнул он Мадлен.
Он пересек пустынную набережную, добежал до бочек, поднял
— Где она?
— Тут, рядом… переодевается.
— Где телефон? Я вызову такси.
— Там, — она кивнула на аппарат в углу бара. — Я нашла только старый комбинезон, вам подойдет?
Она повторила вопрос, когда Флавьер повесил трубку.
— Очень хорошо, — ответил он.
В эту минуту из кухни вышла Мадлен, и он испытал очередное потрясение. В убогом платье из набивной ткани, без чулок, в холщовых туфлях это была другая Мадлен, отнюдь не внушающая робости.
— Быстренько идите сушиться… — сказала она. — Право, я огорчена… В другой раз постараюсь быть поосторожней…
— Очень надеюсь, что другого раза не будет, — проворчал Флавьер.
Он ожидал изъявлений благодарности, чего-то негромкого, но значительного, что приличествовало бы важности переживаемого момента, и вот на тебе: она пытается шутить! Кипя от негодования, он натянул комбинезон, который оказался ему велик. Вдобавок ко всему он будет выглядеть смешным! В зале женщины уже шептались друг с дружкой, вмиг став заговорщицами, а он, чья радость разлетелась на тысячи осколков, тщетно пытался отыскать концы рукавов, с отвращением взирая на пятна мазута на комбинезоне. Его ярость обернулась против Жевиня. Вот уж кому придется сполна за все заплатить! И пусть кто-нибудь другой теперь сторожит его жену, если ему так надо. Флавьер услышал клаксон подъехавшего такси. Конфузясь и краснея, он толкнул дверь.
— Вы готовы?
Мадлен держала на руках ребенка.
— Не так громко, — прошептала она. — Вы его разбудите.
Она с величайшими предосторожностями протянула его матери, и эта заботливость вконец ожесточила Флавьера. Едва не вспылив, он сгреб в охапку мокрую одежду, подсунул купюру под нетронутый бокал с коньяком и вышел. Мадлен догнала его бегом.
— Куда прикажете вас доставить? — холодно осведомился он.
Она села в машину.
— Поедемте к вам, — предложила она. — Думаю, вам не терпится одеться во что-нибудь приличное… Мне-то все равно.
— И все же скажите, где вы живете.
— На проспекте Клебера… Моя фамилия Жевинь… Мой муж занимается судостроением.
— А я адвокат… Мэтр Флавьер.
Он опустил стекло, отгораживавшее их от водителя.
— На угол улиц Мобеж и Ламартина.
— Вы, должно быть, сердитесь на меня, — произнесла Мадлен. — Но я правда не знаю, как все это вышло…
— Зато я знаю, — отрезал Флавьер. — Вы решили покончить с собой.
Он помолчал немного, ожидая ответа — возражения, протеста, — и, не дождавшись, сказал:
— Вы можете мне довериться. Я способен такое понять… Какое-нибудь горе… разочарование…
— Нет, это не то, что вы думаете, — вымолвила она.
И вновь стала незнакомкой из театра, женщиной
— Мне и в самом деле вдруг захотелось броситься в воду, — продолжала она, — но, клянусь вам, я сама не знаю почему.
— А как же письмо?
Она покраснела.
— Письмо было к мужу. Но то, что я пыталась ему объяснить, настолько необычно, что я предпочла…
Она повернулась к Флавьеру и положила ему на руку свою ладонь.
— Верите ли вы, что можно прожить еще раз?.. Я хочу сказать: после смерти возродиться в ком-нибудь другом… Вот видите! Вы не находите что ответить… Вы принимаете меня за помешанную…
— Но послушайте…
— Но я не сошла с ума, нет… И вместе с тем мне кажется, что мое прошлое простирается очень далеко… За моими детскими воспоминаниями стоит что-то другое — будто иная жизнь, прожитая когда-то, властно напоминает о себе… Не знаю, зачем я вам все это рассказываю…
— Продолжайте, — взмолился Флавьер. — Продолжайте!
— Мысленно я вижу предметы, которых никогда раньше не видела… и лица, массу чужих, но почему-то знакомых лиц, которые, я уверена, существуют только в моей памяти. И временами у меня бывает ощущение, что я очень, очень стара.
Флавьер слушал ее грудное контральто, боясь шелохнуться.
— Должно быть, я больна… Хотя, будь это болезнь, образы не были бы столь яркими. Они были бы беспорядочны, бессвязны…
— Скажите: там, на берегу, вы поддались безотчетному порыву или повиновались обдуманному решению?
— Скорее второе… но я не могу толком во всем этом разобраться… Я чувствую, что все дальше ухожу от самой себя, что моя настоящая жизнь где-то там, далеко позади… и зачем тогда жить дальше? Для вас, как и для всех остальных, смерть — противоположность жизни… А для меня…
— Не говорите так, прошу вас, — сказал Флавьер. — Подумайте о муже.
— Бедный Поль! Если б он знал!
— Он-то как раз и не должен ничего узнать. Все это останется нашей с вами тайной.