Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 10)
Он бережно положил трубку на рычаг, как будто последний отзвук любимого голоса еще бежал по проводам. Что принесет ему этот день? Наверняка не больше, чем предыдущие. Положение безвыходное. Мадлен никогда не излечится от своей странной болезни. К чему тешить себя иллюзиями? Быть может, мысли о самоубийстве и реже навещают ее с тех пор как он взялся ее опекать, но в глубине души она по-прежнему одержима. Что сказать Жевиню? А не выложить ли ему все как есть? Флавьер ощущал себя внутри замкнутого круга. Одни и те же мысли, идущие бесконечной чередой, вынудили его уверовать в то, что мозг его закоснел, что он неспособен даже на ничтожное умственное усилие.
Он взял с вешалки шляпу и вышел. Ничего страшного, клиенты могут зайти и попозже, а лучше пусть и вообще не приходят. Это уже не столь важно. Потому что, если война затянется еще хоть ненадолго, он будет считать себя просто обязанным записаться добровольцем. Потому что, как бы то ни было, будущее до ужаса неопределенно. Ничто больше не имело для него смысла, кроме любви, сиюминутной жизни, игры солнца на листве. Его неудержимо тянуло на бульвары окунуться в бурлящее людское море. Это приносило ему облегчение, позволяло немного отвлечься от мыслей о Мадлен; прогуливаясь около Оперы, он понял, что эта женщина оказывает на него необычайное воздействие, буквально поглощает все его силы, что он для нее вроде донора, только отдает не кровь, а частицу души. И доказательство тому — его потребность, когда он остается один, нырнуть в людской поток, чтобы почерпнуть в нем новые силы взамен растраченных. В такие минуты он не думал ни о чем, только время от времени приходила мысль, что у него, возможно, будет шанс выжить… Иногда он предавался мечтам… Жевинь умирает… Мадлен становится свободной… Ему доставляло удовольствие тешить себя несбыточными надеждами, нанизывать одну на другую самые нелепые, вздорные фантазии. Вскоре он достигал состояния прельстительной свободы — в такое погружается курильщик опия. Толпа медленно увлекала его за собой. Он отдавался убаюкивавшему течению. Он отдыхал от необходимости быть личностью.
Флавьер остановился у витрины «Ланселя». Не то чтобы он хотел что-нибудь купить — просто ему нравилось разглядывать драгоценности, любоваться мягким блеском золота на темном бархате. Ему вдруг вспомнилось, что у Мадлен испортилась зажигалка. А тут на стеклянной подставке как раз были разложены зажигалки. Еще здесь красовались дорогие портсигары. Вряд ли это ее обидит. Он вошел в магазин, выбрал крохотную зажигалку из бледно-желтого золота и русский кожаный портсигар. Ему впервые доставляло наслаждение тратить деньги. Он написал на кусочке картона: «
В два часа он ждал ее на площади Звезды. Мадлен, как всегда, явилась на свидание минута в минуту.
— О, сегодня вы в черном, — сказал он.
— Я очень люблю черный цвет, — призналась она. — Будь на то моя воля, я всегда ходила бы в черном.
— Почему? Ведь это так мрачно.
— Нисколько. Напротив, черный цвет придает значительность всему, о чем думаешь. Поневоле настраиваешься на серьезный лад.
— Ну а если бы вы ходили в голубом или, скажем, в зеленом?
— Не знаю… Наверное, воображала бы себя ручейком или тополем… Когда я была маленькой, я верила, что краски обладают магической властью. Вот почему я решила научиться рисовать.
Она взяла его под руку доверчивым движением, которое наполнило Флавьера нежностью.
— Я тоже пытался рисовать, — сказал он. — Но получалось не очень похоже.
— Какое это имеет значение? Лишь бы жили цвета.
— Я бы хотел посмотреть ваши полотна.
— О, они немногого стоят! Вам они скорее всего покажутся странными. Это просто сны… Вам снятся цветные сны?
— Нет. Только черно-белые, как в кино.
— Тогда вам этого не понять. Вы слепы!
Она рассмеялась и сжала ему руку, давая понять, что шутит.
— Ах, насколько это прекрасней того, что называют действительностью, — продолжала она. — Попытайтесь представить себе: цвета, которые соприкасаются, сливаются, поедают друг друга, проникают в вас целиком. Становишься похожим на насекомое, которое срастается с облюбованным им листком, на рыбу, превращающуюся в коралл. Каждую ночь я переношусь в иную страну.
— И вы тоже, — прошептал он.
Тесно прижавшись друг к другу, они обходили площадь Согласия, не замечая никого вокруг. Едва ли Флавьер отдавал себе отчет, куда они идут. Он был поглощен сладостью этих признаний, и в то же время какая-то часть его сознания оставалась настороже, не упускала из виду нерешенной проблемы.
— Когда я был мальчишкой, — продолжал он, — я был одержим этой таинственной страной. Я даже мог бы показать на карте, где начинаются ее земли.
— Но ведь это не одна и та же страна!
— О, почти та же! Моя страна полна сумерек, ваша — света, но я очень хорошо знаю, что они смыкаются одна с другой.
— А теперь вы больше не верите в эту свою страну?
Флавьер замялся. Но в ее взгляде было столько доверия! Судя по всему, она придавала его ответу большое значение.
— Нет, я все еще верю. Особенно с тех пор как узнал вас. Некоторое время они продолжали прогулку в молчании. Согласный ритм их шагов поддерживал в них одинаковое течение мыслей. Они пересекли обширный двор, поднялись по узкой темной лестнице. Вскоре они очутились в соборе, среди египетских богов.
— А я не верю, — сказала она, — я просто знаю, что моя страна существует… Она столь же реальна, как и здешний мир. Только об этом не надо говорить вслух.
Египетские статуи провожали их пустыми глазницами. Навстречу то и дело попадались отполированные до блеска саркофаги; испещренные таинственными знаками каменные плиты, а в торжественной глубине пустынных залов — гримасничающие морды, невероятные оскаленные рыла с глубокими отметинами пронесшихся веков, присевшие на задние лапы звери — чудовищная окаменевшая фауна.
— Когда-то я уже проходила здесь под руку с мужчиной, — прошептала она. — Это было давно, очень давно. Он был похож на вас, только носил бакенбарды.
— Это несомненно иллюзия. Иллюзия уже виденного.
— О нет!.. Я могла бы привести вам потрясающие своей достоверностью детали… А вот послушайте: передо мной часто встает городок — не знаю его названия… Я даже не знаю, во Франции ли он, и однако задумчиво гуляю по его улицам, будто жила там всегда… Через город протекает река… Справа, на берегу, стоит галло-римская триумфальная арка… Если подняться по проспекту, обсаженному большими платанами, слева увидишь арены… несколько сводов, обвалившихся лестниц. В глубине арен высятся три тополя, поодаль пасется стадо баранов.
— Но… я же знаю этот город! — вскричал Флавьер. — Ведь это Сент. А река — Шаранта.
— Может быть…
— Но от арен уже почти ничего не осталось… И тополей больше нет.
— В мое время они были… А небольшой фонтан — он еще существует? Девушки приходили и бросали в него булавки, веря, что это поможет им до конца года выйти замуж.
— Фонтан Святой Эстеллы!
— А церковь за аренами… высокая, с древней колокольней?.. Мне всегда нравились старинные церкви.
— Собор Святого Евтропия!
— Вот видите…
Они медленно брели вдоль загадочных обломков, от которых исходил запах воска. Иногда им навстречу попадался одинокий посетитель внимательный, сосредоточенный, ушедший в созерцание памятников старины. Они же были поглощены только собой, рассеянно скользя взглядом по проплывавшим мимо львам, сфинксам и крылатым быкам.
— Как, вы говорили, называется этот город? — нарушила молчание Мадлен.
— Сент… Он расположен близ Руайана.
— Должно быть, я жила там… раньше.
— Раньше?.. В детстве?
— Нет, — безмятежно ответила Мадлен, — в моей предыдущей жизни.
Флавьер даже не стал возражать. Слова Мадлен будили в нем слишком много отзвуков.
— Где вы родились? — спросил он.
— В Арденнах, у самой границы. Война ни разу не обходила наши края стороной. А вы?
— Я рос у бабки, под Сомюром.
— Я была единственным ребенком в семье. Мама часто болела, а отец проводил все свое время на фабрике. У меня было не слишком веселое детство.
Они вошли в зал, стены которого были увешаны картинами: рамы блестели вокруг, будто отраженные в сотне зеркал. Глаза с портретов устремлялись на них, и они шли, провожаемые этими цепкими взглядами. Иногда это были вельможи с надменными лицами, иногда — богато одетые офицеры с рукой на эфесе шпаги, позади которых непременно раздувала ноздри вставшая на дыбы лошадь.
— А в юные годы, — негромко проговорил Флавьер, — вас не посещали подобные сны, предчувствия?..
— Нет. Я была всего лишь одинокой молчаливой девочкой.
— В таком случае… как это пришло к вам?
— Внезапно, и не так давно… Я вдруг почувствовала, что я не у себя дома, что я живу у чужого человека… знаете, иногда вот так просыпаешься и не узнаешь обстановки вокруг.
— Да… Будь я уверен, что не рассержу вас, — добавил Флавьер, я непременно задал бы вам один вопрос.
— Мне нечего скрывать, — задумчиво ответила Мадлен.
— Вы разрешите?
— Прошу вас.