Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 70)
— Раймонда, — выговорил он наконец, — мой дядя — ничтожество, и не надо обращать на него внимания… Отчего же вы плачете?.. Оттого, что дядя, уходя, сказал что-то о вас?
Раймонда отрицательно покачала головой.
— Тогда отчего же? Оттого, что он мне пожелал успехов в любви?.. От этого, да?.. Вам неприятно, что дядя подумал, будто…
Реми приблизился к молодой женщине, приобнял ее за плечи.
— А мне это нисколько не досадно, — продолжал он. — Представьте себе, Раймонда, что я… немножечко влюблен в вас, только представьте себе на минутку!.. Что ж тут дурного?
— Нет, — пробормотала Раймонда, отстраняясь, — не надо… Ваш отец рассердится, если узнает, что… Мне тогда придется уйти от вас.
— А вы не хотите уходить?
— Нет.
— Из-за меня?
Раймонда заколебалась, и у Реми болезненно сжались и застыли плечи и шея. Он следил за губами Раймонды и, догадавшись, что́ она собирается ответить, остановил жестом:
— Не надо, Раймонда… Я и так знаю.
Реми сделал несколько шагов, закрыл дверь носком ботинка. Затем машинально переставил бокалы. Ему было не по себе. Впервые он думал о ком-то другом. И так, стоя поодаль, Реми снова спросил Раймонду:
— А что, неужели так трудно найти другое место?.. Наверное, долго придется подыскивать?.. Просматривать объявления о найме на работу, да?
Но нет, судя по всему, дело не в этом. На лице Раймонды промелькнуло выражение какой-то грустноватой радости.
— Простите меня, — промолвил Реми. — Я не хотел вас обидеть, я только пытаюсь понять.
Он налил еще немного белого вина; Раймонда подалась вперед, намереваясь отнять у него бутылку, но Реми возразил:
— Оставьте. Мне так лучше думается. Помогает.
Он вдруг понял, что от них, семьи Вобрэ, Раймонда получает жалованье, точно так же как Адриен, Клементина или любой другой наемный работник — их Реми не знал, но иногда слышал, как их имена упоминаются в разговоре. В памяти всплыл голос отца, его характерные интонации: «В конце концов, я работаю ради твоего блага…» Все окружение Реми работает ради него, беспомощного инвалида, которому нужны экзотические фрукты, изысканные цветы, дорогие игрушки, роскошные книги.
— Я, наверное, тоже буду работать, как все, — пробормотал Реми.
— Вы?
— Да, я. Вас это удивляет? Я, по-вашему, не способен трудиться?
— Нет, почему же… Но…
— Думаю, невелика премудрость— заведовать каким-нибудь отделом или бумаги подписывать.
— Ну разумеется! Если под работой понимать такое времяпрепровождение!
— Я могу и физически трудиться, если захочу… А ведь мне ни разу не приходилось растапливать камин или плиту… Что ж, вот сейчас и попробуем. Ну-ка посторонитесь!
Реми снял с кухонной плиты крышки и кольца, схватил старую газету, яростно скомкал ее.
— Вы сущий ребенок, Реми!
Когда же она замолчит? Когда же они все замолчат? И когда они перестанут вмешиваться в его жизнь! Так, теперь нужно немного щепок. А потом — дров. Но их нет. В самом деле, ничего не подготовлено. И дядя Робер сейчас колет дрова. Он скоро вернется — то-то ему веселье будет. Тем хуже! А спички?.. Куда же подевались спички?
— Реми!
На пороге стояла Клементина; Реми выпрямился — руки у него были грязные, челка упала на глаза. Клементина медленно прошла по кухне.
— Это что же, теперь ты у нас плиту разжигаешь? Ну и дела!
Она подошла к юноше, подняла ему челку со лба, заглянула в мутные глаза, перевела взгляд на бутылку и бокалы.
— Иди прогуляйся. Тебе здесь нечего делать.
— Я тоже имею право…
— Иди проветрись.
Клементина, завладев его руками, вытерла их о подол своего фартука, а затем вытолкнула Реми во двор и захлопнула дверь. Вскоре он услыхал голоса обеих женщин — те спорили о молоке, о вине, о плите — обо всем. Из дровяного сарая доносились размеренные глухие удары: дядя Робер орудовал топором. Автомобиль с открытыми дверцами все еще стоял у крыльца. Все вокруг осветилось внезапно погрустневшим светом, и жизнь стала похожа на неудавшийся праздник. Реми спрашивал себя: где же его место, его настоящее место? Что он такое для Раймонды? Средство заработка… Все-таки тридцать тысяч франков в месяц. У нее это чуть было не вырвалось. Что ж тут такого? Разве зарабатывать — не естественно? А не вообразил ли он случайно, что кто-то готов полюбить его лишь потому, что его постигли какие-то… особые несчастья? И разве они бывают особенными? Разве его — его собственные — несчастья не были в какой-то мере добровольными?
Реми вошел в холл и вздрогнул, услышав бой часов под лестницей, — Клементина завела старый механизм. Она даже успела немного подмести, протереть тряпкой ступеньки. Реми поднялся по лестнице, прошел в туалетную комнату — она располагалась рядом с площадкой второго этажа. Там уже были приготовлены рукавички, на металлических реечках висели полотенца, на раковине лежало новое мыло. Клементина обо всем помнила, за всем следила, все проверяла. Реми мысленно принялся рисовать картину некоего дома, где царит беспорядок: одежда разбросана по стульям, всюду едкий запах подгоревшего молока, молодая женщина в пеньюаре, мурлыча, натягивает чулки… Реми вымыл руки, причесался, равнодушно глядя на свое отражение в зеркале. Вот и открылась истина. Много лет он верил в сказки. И даже сегодня ему взбрело в голову невесть что — из-за могилы и затем из-за раздавленной собаки. Сущая ерунда, а он уже вообразил, будто одного его взгляда было достаточно, чтобы погубить того фокстерьера. В каком-то смысле даже приятно ощущать себя обладателем губительной силы, чувствовать некое родство с ядовитыми деревьями, которые способны убивать на расстоянии. Например, с манцениллой — об этом дереве-убийце Реми читал жуткие истории в книгах о путешественниках. Но теперь с этим покончено. Кончилось детство. Никто его, Реми, не любит. И, может быть, вполне справедливо.
Реми выпил один за другим два стакана воды. Во рту у него пересохло, все казалось каким-то нереальным и искаженным, мысли расплывались, как рыбки за стеклом аквариума. За деревьями парка садилось солнце. Вот кто-то захлопнул дверцы автомобиля, затем на лестнице послышались чьи-то шаги. Реми вышел из туалетной комнаты и столкнулся с Раймондой — она несла чемодан.
— Дайте мне!
Войдя в ее комнату, Реми бросил чемодан на кровать.
— Раймонда, я должен перед вами извиниться. Я сейчас вел себя глупо. Я, может быть, скажу ерунду, но… я ревную. Меня просто бесит, когда дядя Робер смотрит на вас так, будто…
Раймонда достала из чемодана халат и разгладила его.
— Реми, неужели вы не понимаете, что дядя специально старается вас позлить? Могли бы и догадаться.
— По-вашему выходит, что дядя всего лишь хотел позлить меня и только ради этого так загорелся привезти сюда нас — и вас? В конце концов, мы могли бы совершенно спокойно приехать завтра утром с отцом. Но нет, дяде непременно надо было провести вечер здесь, с нами — и с вами.
— Реми, ну что вы пытаетесь в этом выискать?
— Просто удивительно! Раймонда, можно подумать, что вы вообще не видите в людях плохого.
Она надела халат: он застегивался сбоку, как у медсестер.
— Бедный мой Реми! Вам и в самом деле нравится мучить себя, выдумывать невесть что!
Раймонда потрепала его по белокурой голове и улыбнулась.
— Поверьте моему слову, ваш дядя не так уж опасен.
— Откуда вам знать? Или вы, может, перевидали немало мужчин и хорошо их изучили?
— Во-первых, не смейте разговаривать со мной в подобном тоне…
— Но Раймонда!.. Неужели вы не видите, что я несчастлив?
— Перестаньте! — вскричала она раздраженно. — Пойдемте-ка лучше накрывать на стол. Идемте, идемте!
— Раймонда, подождите… — умоляюще обратился к ней Реми. — Скажите, до службы у нас где вы были?
— Вы же прекрасно знаете, я вам уже тысячу раз рассказывала. Я жила в Англии… Реми, мне не нравится, как вы себя ведете. Последние несколько дней вы…
Раймонда взялась было за ручку двери, но Реми остановил ее, придержав за локоть, и прошептал:
— Поклянитесь мне сейчас же, что никто… я хотел сказать — не ухаживал за вами.
— Однако вы начинаете дерзить.
— Поклянитесь! Прошу вас, поклянитесь!
Она посмотрела ему прямо в лицо, и он увидел ее совсем близко, как никогда прежде не видел. В ее зрачках отражались выпуклые очертания окна и крошечное облачко. Реми показалось, что он сейчас упадет — прямо на это близкое лицо. Он закрыл глаза.
— Клянусь вам, Реми, — тихо сказала она.
— Спасибо… Постойте еще… немного.
Реми почувствовал, как она нежно гладит ему лоб — совсем как мама когда-то давно, — и оперся плечом о стенку.
— А теперь будьте умницей, — сказала Раймонда и взяла его за руку. — Идемте… Пойдемте вниз!