Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 69)

Он поднялся по замшелым ступеням крыльца и вошел в холл. Узнал оленьи рога на стенах, плиточное покрытие в шахматную клетку, величественную лестницу из двух пролетов с каменными перилами, лестничную площадку второго этажа, нависающую над холлом, и, самое главное, узнал запах — этот запах подземелья, сырого дерева и перезрелых фруктов. Рядом послышались дядины шаги и восклицания Раймонды.

— Взгляните-ка! Стол весь заплесневел… Да и обои тоже… Вы только посмотрите!

Реми молча пересек холл и начал подниматься по лестнице. Перила оказались ледяными, подошвы Реми оставляли след в пыли. Над ним еще властвовала какая-то плотная тень, его охватило смешанное чувство тревоги, любопытства и заброшенности. Вот и второй этаж. Реми увидел три двери: первая вела в его комнату, а следующие две — в комнаты отца и мамы. По другую сторону лестничной площадки были комнаты дяди и Раймонды, а также комната для гостей, которая всегда пустовала. У семейства Вобрэ некому было гостить. Реми приблизился к перилам, возвышающимся над холлом. Внизу, под ним, прошла Клементина. Направившись к входной двери, она дважды позвала: «Реми… Реми…» Он смотрел вниз, на плитки: они слабо мерцали, точно вода в колодце. Слегка наклонясь, Реми разглядел свое отражение, и на плечи его навалилась мрачно-торжественная тишина. Он в испуге отпрянул. Какая пустота разверзлась перед ним! Реми показалось, что нечто подобное он уже испытывал… Да-да, совершенно точно… Он наклонился; что-то стучало в темноте — маятник стенных часов… Но нет, ему, должно быть, все это почудилось: никакого маятника нет и ничто не нарушает мрачную тишину дома. Надо обязательно раскрыть, распахнуть все настежь, впустить сюда воздух и свет, изгнать это запустение и тишину. Реми поспешил в свою комнату, распахнул ставни. На нижней ступеньке крыльца стояла Клементина — она подняла голову, помахала сухонькой рукой.

— Как ты меня напугал… Сейчас же спускайся… Комнатами я займусь позже.

Итак, все в порядке! Реми еще раз окинул взглядом свою комнату. И как это он раньше мог быть доволен такой убогой обстановкой: вздувшиеся обои, узкая маленькая кровать с непомерно большой красной периной, засиженное мухами зеркало, на потолке возле окна — большое желтоватое пятно. Воздух в комнате стоял холодный и какой-то липкий. Реми впервые подумал о том, что когда-нибудь он станет хозяином и сможет продать имение. Он вздохнул глубже, закурил сигарету и вышел из комнаты. Где-то внизу бранился дядя Робер.

— Ну конечно, что-то сломалось, — говорила Клементина.

— «Сломалось!» Помолчали бы лучше! Наверняка все дело в этом чертовом счетчике. Ну и системка, черт возьми! Братец, видите ли, экономит!

Реми пощелкал выключателем на лестничной площадке — лампы не зажигались. Ну и ладно! Реми проскользнул в мамину комнату, приотворил ставни. Сигарета дрожала у него в пальцах. Надо было бросить ее, а потом уже входить. Теперь же получилось, что он вроде как оскорбил память о покойной. Да и что сказали бы остальные, если бы заметили… Мама… Эти стены помнят ее живой… Реми медленно прошелся по комнате. С тех пор он ни разу сюда не заходил и мало-помалу забыл ее. Впрочем, ничего особо интересного здесь не было: кровать, шкаф, два кресла, секретер, каминные часы — и всюду пахнет плесенью; время от времени слышалось потрескивание — в сердцевине деревянных балок трудились черви. Черви… Реми провел рукой по лбу, откинул назад челку. Ему показалось, что он здесь всего-навсего гость, прохожий, посторонний. От мамы не осталось и следа. Ее комнату забросили. Вот так. Все кончено. Ждать больше нечего. Прошлому осталось только молчать.

Реми сел за секретер, за которым мама писала письма, откинул крышку. Медные шарниры разъедены и покрыты окисью. С обеих сторон выстроились друг над другом ящики — все пустые. Да и зачем было маме оставлять здесь что-то? Реми обнаружил лишь заржавленную ручку с пером и перочистку — полурасползшуюся на нитки суконку с неровными краями. Он приоткрыл средний ящик — в нем лежала какая-то картина, но ящик никак не выдвигался, и картина застряла на полпути. Реми пришлось вынуть все остальные ящики и постучать. Наконец он извлек картину и посмотрел на нее. В первый момент он ничего не мог понять. Перед ним был его собственный портрет, до невероятности похожий на оригинал: те же волосы, челка, синие, немного усталые глаза, впалые щеки, слегка опущенные уголки губ… Но затем он заметил серьги и положил картину — у него вдруг не стало сил держать ее на вытянутых руках. Внизу продолжали спорить о поломке, дядя бушевал и гремел инструментами. Реми робко опустил взгляд и вновь увидел перед собой подростка с серьгами в ушах. Это был портрет мамы. Теперь Реми вспомнил эти серьги: два золотых кольца на едва заметных цепочках. Какое непривычное сочетание — серьги и мальчишечье лицо! Реми поставил картину на камин, прислонив к зеркалу. Он увидел два своих лица, одно рядом с другим, легкая челка спадала на оба лба. Реми отступил назад, однако синие глаза на портрете по-прежнему смотрели на него; в полутьме они казались невероятно живыми, очень ласковыми и немного измученными, словно после долгой болезни. В правом нижнем углу виднелась подпись художника, совсем крошечная и тонкая, точно вырезанная кончиком кинжала… Откуда взялся этот портрет? И почему его так небрежно бросили в ящик, а после заперли дверь? И портрет на двенадцать лет оказался узником тьмы. Но за какие же грехи? Лицо, смотревшее на Реми, нисколько не походило на лицо освобожденной.

— Реми!

Это зовет Клементина. Никогда от них не дождешься хоть минуты покоя. Реми развел руками, глядя на портрет и как бы призывая его в свидетели. И синие глаза словно ожили в ответ, словно попытались выразить какой-то смутный призыв. Реми схватил портрет, сунул под мышку и крадучись вышел из комнаты.

— Реми!

Он на цыпочках пробрался к себе. Мама освобождена, но куда же ее спрятать? Ведь Клементина роется всюду… Может, пока на шкаф? Реми встал на стул, спрятал картину за выступ. Ему хотелось попросить прощения у покойной.

— Реми!

Клементина уже на лестничной площадке. Реми спрыгнул, отодвинул стул в сторону и сделал вид, что причесывается перед встроенным в шкаф зеркалом. На пороге появилась Клементина.

— Ты почему не отзывался?

Она с подозрением огляделась.

— Реми, я уже подогрела тебе молоко. Ступай вниз!

Реми пожал плечами, двинулся первым, старушка — за ним. Молоко. Укрепляющие средства. Капли. Витамины. Сколько можно, в самом деле?! Реми сошел вниз. Дядя Робер перестал шуметь, однако света по-прежнему не было. Значит, ужинать придется при свечах. А где Раймонда? В гостиной никого нет, в столовой — тоже. Дядя оказался на кухне: смеялся и разговаривал с Раймондой. Увидев племянника, он поспешно отошел от нее в сторону.

IV

— Твой отец, конечно же, забыл предупредить поденщицу, — сказал дядя. — Даже дров нет, камин нечем топить! Деревня — это, конечно, мило, но кое о чем надо все-таки заранее позаботиться.

Дядя был в одной рубашке с засученными рукавами, лоб его вспотел. На столе стояла бутылка белого вина, бокал и термос.

— Сосочка с молочком — для тебя, сынок, — заметил дядя. — Хотя я на твоем месте предпочел бы этому термосу стаканчик вина.

Он, насвистывая, принес другой бокал и наполнил его до краев.

— За твое здоровье!

Реми протянул руку за бокалом, но тут вмешалась Раймонда:

— Нет, не смейте.

— Что? Это еще почему?

— Но ваш отец… запретил…

Реми поднял бокал и залпом осушил, назло смеющемуся дяде.

— Вы поступаете дурно, господин Вобрэ, — сказала Раймонда дяде. — Ведь вы прекрасно знаете, что ему пока нужно поберечься.

Дядя Робер расхохотался, да так, что ему пришлось сесть.

— Ну, ребята, с вами не соскучишься! — вскричал он. — Да, Реми, с такой предупредительной сиделкой держи ухо востро!

Дядя зашелся в приступе кашля, весь побагровел и дрожащей рукой вновь наполнил бокалы.

— Эй, чудо-мальчик, за твои, как говорится, успехи — в любви и вообще!

Он степенно выпил, поднялся и потрепал Раймонду по щечке:

— Не обижайся, маленькая.

И, показав на племянника большим пальцем, добавил:

— Заставьте-ка его немного потрудиться. Не все же его будут обслуживать.

— Если понравится, сам буду трудиться, — огрызнулся Реми. — А командовать мною нечего. Осточертело уже, что со мной обращаются так, будто я… будто я…

Реми в ярости схватил бутылку. Он и сам толком не знал, чего хотел: то ли пить, то ли шарахнуть бутылку о плиточный каменный пол.

— Ого, видели? Вот это молокосос! — потешался дядя.

Он извлек из кармана целую пригоршню сигар, не глядя взял одну и кухонным ножом отсек кончик так, что тот отскочил.

— Я б тебя научил жить, драгоценный отпрыск!.. — бормотал дядя, пытаясь найти спички.

Сплюнув табачные крошки, он направился к двери и распахнул ее. В светлом проеме он предстал огромным темным силуэтом, и этот силуэт на секунду задержался, сделав полуоборот. Реми наполнил бокал и вызывающим жестом поднес его к губам.

— Бедная малышка, — пробормотал дядя. — Ну и работенка же у вас!

Он спустился по ступенькам крыльца и, тяжело ступая, зашагал по гравию. Над порогом, извиваясь, медленно уходили вверх кольца дыма. На втором этаже хлопнули ставни, затем там послышались дробные шаги Клементины. Реми бесшумно поставил на стол свой бокал и посмотрел на Раймонду — она плакала. Реми не смел пошевелиться. У него болела голова.