Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 67)
— Готов! Сам виноват! — сказал кто-то.
Тут же собралась небольшая толпа зевак: они, встав кругом, рассматривали что-то на дороге. Реми прислонился к столбику у какого-то крытого входа. Ему тоже хотелось бы взглянуть, но стало трудно дышать: шею будто сдавил туго завязанный галстук; ноги задрожали, как в тот первый день, когда он пошел сам. Голова на миг закружилась, все мысли разом исчезли, осталась лишь одна: домой, домой! Вновь оказаться дома, в тишине и покое, за узорчатыми решетками и крепкими засовами… Обессилев, нетвердо ступая на ватных ногах, Реми сделал несколько шагов.
— Такси!
— Вам плохо? — спросил таксист.
— Пустяки. Голова немного закружилась.
Ветерок бил в окошко такси и трепал светлую челку Реми. Дурнота постепенно прошла. Реми застыл неподвижно, уронив руки на сиденье, с полуоткрытым ртом… Могила не отыскалась… Собаку раздавили… Он уже не вполне отчетливо осознавал происходящее, но ощущал некую тайную связь между всеми событиями. Не надо, не надо было никуда ходить… Во рту все еще чувствовался отвратительный вкус спиртного. Реми медленно расстегнул ворот рубашки, уловил за окном свежее дыхание Сены. Здесь, возле реки, было прохладнее и как-то просторнее. Да, в деревне, в провинции ему будет лучше; надо отправляться туда как можно скорее и до самого отъезда постараться ни о чем не думать. Реми приподнялся на локте и увидел незнакомый город: за окном сновали прохожие, лентой тянулись лавки букинистов, мелькали парочки, кафе, в которых ровесники Реми о чем-то спорили — весь этот запретный мир, исчезающий словно сон; а чей-то голос все бормотал; «Сам виноват… Сам виноват…» Реми вытер вспотевшие ладони о брюки. И что это ему взбрело в голову? Подумаешь, какой-то пес. Такси затормозило; Реми, услышав, как колеса заскрипели на щебенке, побледнел и выглянул из окна… А вот и дом — большой, погруженный в тишину, с решетчатой оградой. Реми вернулся.
— Ну как, полегче? — спросил таксист.
— Да, спасибо, — буркнул Реми. — Сдачу оставьте себе… Как унизительно расплачиваться, считать мелочь. Реми пока не научился распоряжаться деньгами и не собирался учиться. Он вошел через дверку рядом с воротами — каждый вечер в девять ее запирала Клементина. Во дворе стоял дядин автомобиль, «ситроен», а рядом — большой бежевый «хочкис»: значит, отец уже дома.
В гараже работал Адриен; он поднял глаза, улыбнулся и показал Реми испачканные руки:
— Простите, господин Реми, что у меня такой вид… Ну что, хорошо прогулялись?
— Да, в общем… устал немного.
— Еще бы! С непривычки-то…
Юноша поневоле залюбовался Адриеном: широкие плечи, ладная фигура, как влитые сидят на нем спортивные брюки для верховой езды и краги. Сколько ему? Самое большее тридцать пять. Приятное, добродушное лицо простого человека, которому не нужно решать мучительные проблемы. Реми подошел поближе. Ему и в голову никогда не приходило, что у Адриена может быть какая-то своя жизнь. Ведь он всего-навсего шофер, приложение к машине, часть ее. С ним здоровались не глядя, с ним говорили думая о чем-то другом — так можно было бы говорить перед телефонным аппаратом. Вот она, фамильная спесь Вобрэ! Даже удивительно, что Раймонде удалось снискать их расположение. Реми хотел было сказать Адриену что-нибудь приятное, но не хватило духу оторваться от собственных забот. Как-нибудь потом! А сейчас надо как можно скорее разобраться в своих делах… И Реми отошел, сцепив руки за спиной и ссутулившись. Скажи ему кто, что так он похож на отца, Реми не на шутку рассердился бы. В передней он наткнулся на чемодан. Как? Уже пора ехать? Из гостиной показался дядя, он вытирал платком шею и тяжело дышал.
— А, вот и ты! — обратился он к Реми. — Поторапливайся… Мне надо всех вас отвезти.
— Куда?
— Как куда? В Мен-Ален. Много вещей не набирай — мне не очень-то хочется еле-еле тащиться туда.
— Дядя, вы, кажется, чем-то недовольны?
— Да все из-за твоего отца! Еще одна его дурацкая затея. А ведь я ему говорил, что не надо, все разложил по полочкам… Но мой уважаемый братец, похоже, предпочитает жить своим умом. Ну и прекрасно! Пусть ткнется мордой в стол, если ему так нравится. Но только, чур, без меня.
— А он не поедет с нами?
— Откуда я знаю? Господин Вобрэ изволит капризничать. Твой папенька, Реми, — редкий экземпляр. Он хотел было запретить мне съездить в Тулузу, на встречу с Ришаром, экспертом… Ты, конечно, пока не в курсе всех дел… Впрочем, стиль тебе понятен… А теперь пошевеливайся! Мое дело — доставить в имение всех домочадцев.
— А как же… отец?
— Ох, до чего ты мне надоел… Иди да спроси его сам.
— Да, но я же… я хотел бы на праздник Всех святых быть здесь, в Париже.
Дядя Робер нетерпеливо щелкнул пальцами и проворчал:
— Потом, потом. Вот вернемся из имения — тогда и сходишь на Пер-Лашез… Давай, собирайся, и поживее! Учти: после обеда отправляемся.
Реми поднялся в свою комнату, сел на кровать. На сей раз он почувствовал себя совершенно разбитым. Тем хуже — пусть-ка подождут его. Реми лег навзничь. Значит, все правда, и мама действительно похоронена на кладбище Пер-Лашез. Пусть так, но это еще не самое страшное. Случилось кое-что пострашнее, и намного. Кое-что чудовищное. Реми смежил веки, и перед глазами вновь встала улица…
— Реми?.. Можно к вам?
Как будто Раймонда не привыкла входить к нему без разрешения! Впрочем, она и так вошла. Реми слышал, как она приблизилась к кровати.
— Реми, мальчик мой, что с вами?.. Нам ведь скоро уезжать… Вставайте-ка, лентяй!
Но она тут же иначе, серьезнее и одновременно мягче, спросила:
— Реми, вам плохо? Вас так долго не было! Я уже начала беспокоиться… Ответьте же, что с вами?
Он отвернулся к стене и прошептал:
— Если вам так интересно… Я убил собаку… Ну, теперь вы довольны?
III
Затылок дяди Робера был похож на двойной восковой валик, а в зеркальце заднего вида отражался его глаз — один, точно на картине футуриста, но необычайно подвижный: несколько секунд он следил за дорогой, а затем, полуприкрытый тяжелым веком, менял направление взгляда. Реми знал, на что косится этот глаз. Раймонда, вероятно, тоже знала, поскольку время от времени одергивала юбку. Реми откинулся на сиденье, попытался прогнать все мысли и подремать. Но почему Раймонда согласилась сесть впереди? Потому что дядя властно усадил ее подле себя? С другой стороны, она и сама нисколько не возражала… Эти бесстрастные, замкнутые лица — поди узнай, что за ними. Обман начинается уже с оболочки, с наружности, а там, внутри, — непонятная, недоступная сущность. Как все было просто тогда, раньше! В доме был Отец — не слишком веселый, но зато он приносил подарки, и на кровать Реми игрушки сыпались так, словно каждое утро было рождественским. А еще были Гувернантка, Старая Служанка и Шофер — и все обслуживали больного, все существовали только ради него. А что они делали, когда уходили из комнаты Реми? Долгое время он не задумывался над этим. Ему смутно казалось, что они просто исчезают подобно куклам-марионеткам, уложенным в коробку. Реми не желал мучиться из-за них, а ему была бы мучительна мысль о том, что Раймонда, Адриен или даже Клементина живут какой-то своей жизнью, личной, скрытой от его, Реми, глаз. И вот теперь он понял, что ошибался, что каждый из них обладает собственным миром, куда вход ему заказан. И он, Реми, оказался посторонним. Что толку, что он может ходить? В результате ему открылось, какие вокруг замкнутые, неприступные люди, чьи лица и глаза служат лишь прикрытием. К ним не пробиться! Реми вздохнул.
— Реми, тебе надо бы перекусить.
— Спасибо, не хочу.
Что за идиотская деревенская привычка есть в дороге! Уж не нарочно ли Клементина изводит его? И почему она вроде как и не замечает дядиных ухищрений? Почему?.. Эти «почему» липнут к Реми со всех сторон, словно летающие ранней осенью паутинки. И ни на один вопрос нет ответа. Почему погибла собака? Хорошо, пускай она сильно испугалась — так считает Раймонда, так считают здравомыслящие люди, которые боятся рассуждать дальше. Но чего так испугалась собака? Почему она отскочила на проезжую часть, точно ее толкнуло что-то невидимое? Впрочем, возражать реалистам бесполезно: до истины все равно никогда не добраться… Дорога бежала до самого горизонта, капот то и дело, точно водорез, срывал справа и слева накипь рыжеватой лесной поросли, со свистом рассекая мешанину веток. Реми нравилась такая лихость. Он нередко мечтал о том, чтобы стать роботом, чтобы умные механизмы защищали его тело и были бы его составной частью. Зачем нужны руки, ноги — эти слабые, некрасивые конечности, ведь они человеку только в тягость, только приковывают его к земле. Иногда Реми просил принести ему в комнату спортивные журналы и с недоумением рассматривал бегунов, пловцов, боксеров… На снимках их всегда окружали женщины: они протягивали спортсменам букеты и подставляли лица для поцелуев, а к ним склонялись потные рожи, готовые, казалось, укусить, разорвать на кусочки…
Реми посмотрел на Раймонду, на изящную ямочку на затылке и шею, где развевались на встречном ветру тончайшие, легче пуха, волоски. Перевел взгляд на дядю: его руки — большие, тяжелые пальцы с крупными ногтями — словно ласкали руль. Стрелка спидометра дрожала на отметке 110, поблескивая в странном фосфоресцирующем свете. Можно было подумать, что она показывала не скорость автомобиля, а энергию исходящих от дяди флюидов, его бьющую через край жизненную силу, волнение его горячей крови. Реми верил в невидимое излучение всего сущего, он ощущал его по-кошачьи тонким чутьем. Лежа в постели, парализованный, он улавливал дух дома: как грустят пустые комнаты на первом этаже, как опадают лепестки с цветов, стоявших в вазах в гостиной. Вечерами, когда было распахнуто окно во двор, Реми осторожно осваивался на почти величественном просторе проспекта, потихоньку продвигаясь вперед в тени деревьев… Замечал ли его кто-нибудь? Нет, его нельзя было увидеть, ведь он лежал дома, в постели; однако вопреки всему какая-то частица его оказывалась снаружи — а иначе откуда бы он узнал однажды, что в углу одного из гаражей находятся двое?.. Служанка семейства Ружьер… Немного погодя застучали, удаляясь, ее быстрые каблучки… Чуть дальше Реми обнаружил сад доктора Мартинона… ветер трепал занавеску… пахло мягкой, теплой землей и влажными листьями; у фонарей кружились майские жуки и мотыльки. А еще дальше… Реми мог бы, конечно, уйти и дальше, но он опасался порвать некую нить, невероятно тонкую и натянутую, что соединяла его уже дремавшее тело