Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 62)
Реми кричит, точно проснувшись от ночного кошмара и еще не опомнившись от страха. Внезапно его охватывает гнев: никто его больше не любит! Его презирают, потому что он — немощный калека! Его никто… Реми делает шаг вперед. Шагнул! Шагнул! Он отрывает руку от прикроватного столика и стоит совсем один, держит равновесие и не падает. Ноги слегка дрожат, в коленях ужасная слабость, но Реми стоит. Затем подтягивает другую ногу и снова ступает. «Ни о чем не думайте. Идите и не задумывайтесь как и что», — так, кажется, говорил целитель? Реми постепенно отходит все дальше от кровати. Гнев исчез, страх тоже. Реми направляется к окну — как же оно далеко! — но стопы уже гибко пружинят, и он твердо и уверенно стоит на паркетном полу. Свободен! Он больше ни от кого не зависит! И уже не нужно никого просить («Прямо как дитя малое», — говорила Раймонда) открыть окно, подать книгу или сигарету. Он ходит сам!
— Я хожу, хожу! — говорит Реми, проходя мимо зеркального шкафа.
Он улыбается своему отражению, отбрасывает назад светлую челку, закрывающую левый глаз. У Реми узкое, как у девушки, лицо, большой выпуклый лоб и огромные глаза, до того усталые, что кажется, будто они подкрашены. Как интересно ходить — Реми словно разом вырос и теперь он вровень с верхней полкой этажерки, на которую Раймонда ставит книги. Реми останавливается. Он и не подозревал, что окажется таким высоким. И таким худым. Пижама болтается точно на вешалке, будто под ней и нет никакого тела. «Папа в восемнадцать лет был, наверное, раза в четыре толще», — думает Реми. А уж дядя Робер… Впрочем, дядя Робер и на человека-то мало похож — настоящий дикарь: то кричит, то бранится, то хохочет, то ворчит. Можно себе представить его лицо, когда он узнает, что племянника вылечил какой-то шарлатан, гипнотизер, который сначала крестится, а затем дует на больного и делает пассы руками. Ведь у дяди своя религия — Наука! Реми продвигается еще на несколько шагов, но нужно перевести дух, восстановить силы: он хватается за оконную раму и немного наклоняется вперед, давая отдых ногам. Нынче утром все по-другому, все будто сияет: обнаженные платаны на проспекте Моцарта четко вырисовываются на фоне неба, во дворе гоняются друг за другом воробьи — то купаются в пыли, то вдруг разом шумной стайкой вспархивают на крышу оранжереи… Оранжерея! Реми считает по пальцам: вот уже девять лет, как он там не был. Врач — настоящий медик, которого пригласил дядя, — посчитал, что тяжелый влажный воздух этого помещения вреден для больного. Просто ему чем-то не нравилась оранжерея, как, впрочем, и дяде. Возможно даже, что именно дядя подал ему эту мысль: ведь оранжерею, такую необычную — тропические растения, лианы, фонтанчики, скамейки, затерявшиеся среди причудливой листвы, — построили так, как хотела мама… Реми еще крепче опирается на раму; челка покачивается перед полузакрытыми глазами. Он пытается представить себе мать, но может вспомнить лишь смутный силуэт, затерявшийся где-то среди теней прошлого. Все, что было до того несчастного случая, мало-помалу стирается из памяти. И все же Реми припоминает, что мама каждый день водила его в оранжерею. Да, на ней было белое платье с корсажем и кружевным воротником. Платье так и стоит перед глазами, но каково же лицо над этим воротником? Реми изо всех сил старается вспомнить, но тщетно… Он знает, что мать была блондинка, с таким же, как у него, выпуклым лбом… Ему видится хрупкая, изящная молодая женщина, но это лишь призрак, созданный фантазией, бесплотный и безжизненный. Как давно все это было! К тому же теперь прошлое уже ничего не значит. Воспоминания хороши для тех, кто обречен на неподвижность, кто прикован к постели или инвалидной коляске… А ведь его коляска, должно быть, стоит сейчас где-нибудь в гараже. Реми воспринимал ее без ненависти. Когда он, зябко съежившись под пледом, катил в ней по улице, люди оборачивались, смотрели ему вслед, и Реми ловил на себе полные сочувствия взгляды. Раймонда всегда старалась толкать коляску вперед как можно мягче — и у нее это прекрасно получалось! Неужто и в самом деле с прошлым теперь покончено? И больше не придется жалеть о том времени, когда… Реми оборачивается, оглядывает комнату: шнурок колокольчика у изголовья кровати, на кресле разложен костюм — его еще с вечера приготовила Клементина.
«Ходить самому — лучше!» — решает Реми и направляется к креслу. Все сомнения исчезли, как исчезла неподвижность коленей и стоп. Реми надевает брюки с безукоризненной складкой и долго смотрится в зеркало. Будут ли на него по-прежнему обращать внимание? Догадается ли кто-нибудь, что он не такой, как все?.. А какой отличный костюм! Интересно, кто его выбирал — может, Раймонда? Выходит, она признала, что он уже не ребенок, что он стал мужчиной, взрослым и полноправным человеком… Залившись легким румянцем, Реми быстро одевается, повязывает галстук в полоску, надевает прочные ботинки на каучуковой подошве. Он хочет скорее выйти на улицу, идти как всякий прохожий, разглядывать женщин и автомобили. Он свободен! На сей раз лицо его краснеет по-настоящему. Свободен, свободен… Теперь он не потерпит, чтобы с ним обращались как с немощным. Рядом с креслом Клементина оставила трость с резиновым наконечником внизу, и Реми вдруг хочется схватить эту трость и швырнуть во двор. В карман пиджака он кладет портсигар, зажигалку и бумажник. Да, надо бы и денег себе попросить… Реми удивляется: как же он мог так долго оставаться просто вещью, неодушевленным предметом, который передвигают
Вторая ступенька… Третья… По сути, ничего страшного — страх рождается и живет только в мыслях. Реми сам его выдумал — пощекотать себе нервы, попугать самого себя. Целителю надо было бы подержать руки и над головой Реми, надо лбом и висками, чтобы исчезли все эти мучительные страхи. Еще немного… Вот так! Реми приосанившись идет в столовую, не испытывая ни малейших неприятных ощущений. Он ступает до того бесшумно, что, когда появляется в столовой, старая Клементина даже не слышит его шагов. Она что-то штопает и шевелит при этом губами, будто читает молитву.
— Доброе утро! — говорит Реми.
Клементина вскрикивает, встает, роняет ножницы, и те втыкаются в паркетный пол. Реми подходит ближе, держа руки в карманах. До чего же она маленькая, вся сморщенная, узловатая, за очками в металлической оправе слезятся старческие глаза. Реми галантно наклоняется и поднимает ножницы, при этом нарочно стараясь не опираться на стол. Клементина, судорожно сжав руки, смотрит на Реми с благоговейным ужасом.
— Что ж ты так! — говорит Реми. — Могла бы прийти да помочь мне.
— Но твой отец запретил…
— Да, с него, пожалуй, станется.
— И врач сказал, что ты должен сам, один встать на ноги.
— Какой врач?.. Целитель что ли?
— Да. Ты, оказывается, давно уже мог бы ходить, просто страх не давал тебе настроиться и пойти.
— Кто это тебе сказал?
— Твой отец.
— Короче, меня парализовало потому, что я сам того захотел, так что ли?
Разозлившись, Реми пожимает плечами. Завтрак его готов, серебряный кофейник шумит на электрической плитке. Реми наливает себе кофе. Старая служанка все еще смотрит на него.
— Да сядь же ты, — ворчит он. — А где Раймонда?
Клементина вновь берется за штопку, опускает глаза и бормочет:
— Я за ней не присматриваю. Когда ей нужно, тогда и уходит и не говорит куда.
Реми маленькими глотками пьет кофе. Он несчастен: ведь в нормальной, хорошей семье в такой день все остались бы дома и окружили заботой чудесно исцелившегося. А здесь… Даже Раймонда бросила его. Куда теперь идти? Зачем? Реми, прищурив глаз, закуривает сигарету.
— А что ты так на меня смотришь, Клементина?
Она вздрагивает, поднимает очки на лоб и вытирает веки.
— Как ты теперь похож на мать!
Бедная старушка, видно, уже спятила! Реми выходит во двор, бесцельно бродит перед пустым гаражом. В глубине его Адриен поставил маленькую черную инвалидную коляску с ручным приводом. Надо будет отдать кому-нибудь эту коляску. Надо порвать со своим неотвязным прошлым. Попытаться жить как все нормальные люди, стать счастливым, беззаботным, жизнерадостным юношей. Реми останавливается у оранжереи, приникает лицом к стеклу. Бедная мама! Если б она могла видеть этот кусочек девственного леса! Значит, здесь больше никто не бывает? Заброшенные пальмы кажутся больными; в маленьком бассейне гниют листья; папоротники чудовищно разрослись, заполнили собой все и превратились в сплошные заросли. В этот дикий сад Реми не смеет войти. Как будто здесь мамина могила! Вот что надо было поддерживать в хорошем состоянии — эту оранжерею, где мама так любила уединяться. К ней на могилу уже давно никто не ходит. А между тем близится праздник Всех святых. Реми вспоминает, как они в последний раз ходили на кладбище Пер-Лашез: он был тогда совсем малышом, и Адриен нес его на руках. Раймонда в ту пору у них еще не служила… Все остановились около одной из аллей, и кто-то сказал: «Вот здесь!» Реми швырнул букет на какую-то гранитную плиту, а после, в машине, долго-долго плакал, пока не заснул. С тех пор он ни разу там не был: врач запретил. А какой врач — и не вспомнить, столько их перебывало! Но уж теперь никто не помешает Реми пойти на кладбище. Вдруг мама каким-то таинственным образом узнает, что ее сын ходит, что он стоит здесь, возле нее? О кладбище, конечно, никому говорить не надо. Никому, даже Раймонде. Есть такое, что их не касается, во что они больше никогда вмешиваться не будут. С сегодняшнего дня Реми выходит из-под их опеки. У него теперь есть своя, личная, жизнь.