Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 64)
— Правда?
— Правда.
— Ну, раз так… — Реми наклоняется и слегка касается губами щеки молодой женщины.
— Реми!
— А что такого?.. Никто же не видит… А если вы начнете сейчас ругать меня, то мне наверняка станет плохо и вам придется позвать Клементину.
Рассердится Раймонда или нет? Она часто дышит, смотрит в сторону двора. Глаза ее сверкают, она лихорадочно облизывает губы, нащупывая ручку двери.
— Ну, если это не зайдет слишком далеко… — говорит она наконец.
Выиграл! И Реми впервые смеется от души:
— Раймонда, послушайте… Я просто хотел поблагодарить вас… за целителя. Только и всего. Честное слово. Вы не станете меня бранить?
Раймонда отпускает ручку двери и после некоторого колебания приближается к Реми.
— Вы делаетесь все несноснее, — вздыхает она. — Пожалуй, нам лучше вернуться в дом.
Несколько ступеней связывает оранжерею с расположенной в полуподвале котельной, из которой другая лестница ведет в холл. Реми берет Раймонду под руку, они проходят в дом и сразу направляются в гостиную. Там Раймонда кладет на стол несколько учебников.
— А стоит ли заниматься? — спрашивает Реми. — Уже полдень, сейчас отец приедет… А эта математика, сами знаете… с моей-то памятью… Вы целителю что-нибудь говорили о моей памяти? Я же ничего не запоминаю, так получается — честное слово, я не виноват… Я обязательно к нему схожу: у меня полно сокровенных мыслей, и хотелось бы с ним поделиться.
— Да, но ваш отец…
— Опять отец! — вскипает Реми, — Ну конечно, он меня любит и жертвует для меня всем; и между прочим, ему есть чем жертвовать. Но что ж я теперь — навеки в его власти, что ли?
— Замолчите!.. Вдруг Клементина услышит…
— И пусть слышит! Пусть даже передаст ему…
Ворота со скрипом открываются, и во двор неслышно въезжает длинный бежевый «хочкис». Реми успевает увидеть кусочек улицы: там в слабых солнечных лучах бесшумно снуют автомобили. Адриен выходит из машины, закрывает тяжелые створки ворот и запирает их на засов. Можно подумать, что средь бела дня сюда полезут воры!
— Я оставлю вас, — извиняется Раймонда.
Но Реми не слышит, как она уходит; он смотрит в окно: отец помогает дяде Роберу вылезти из машины. Они, как всегда, о чем-то спорят; кажется, они вообще спорят дни напролет. Дядя, конечно же, при портфеле и, едва выбравшись из машины, стучит по портфелю ладонью — судя по всему, что-то доказывает, ведь там все его доказательства: цифры и расчеты. Ничему другому он не верит. Даже за обедом продолжатся бесконечные подсчеты — дядя достанет записную книжку, ручку, отодвинет в сторону тарелки и бокалы и начнет доказывать, что… Реми встает. Да ну их всех к черту! Надо удрать, сменить обстановку! Но чего ради остается в этом доме Раймонда? В конце концов, ей всего двадцать шесть и вокруг предостаточно семей, где всегда понадобится гувернантка, да еще умеющая ухаживать за больными… В передней слышен густой, с придыханием, дядин голос. Дяде вечно приходится догонять брата, а тот любит ходить быстро, широким шагом. В глубине души братья слегка недолюбливают друг друга. Реми закуривает сигарету и, приосанившись, опирается на камин, поскольку еще ощущает себя слабым и уязвимым. Но внимание — они уже на пороге.
— Здравствуйте, дядюшка! Ну как нынче ваши дела?
До чего у дяди смешной вид: пышные усы как у овернца, пухлые мертвенно-бледные щеки подрагивают в такт шагам. Он останавливается перед Реми и, чуть наклонив голову, недоверчиво смотрит на него:
— Ну-ка пройдись!.. Посмотрим…
Реми небрежно прохаживается, резким движением отбрасывает со лба челку, наблюдает за отцом: тот немного бледен, на лице — то же выражение благоговейного ужаса, что и у Клементины.
— Да… потрясающе! — изумляется дядя. — И ты совсем ничего не ощущаешь? Тебе нисколько не трудно? Пройдись-ка до окна, мы еще на тебя посмотрим.
Нахмурив брови, дядя будто бы силится разгадать, нет ли тут какого-то фокуса. Он вытирает платком лысину и строго смотрит на брата:
— Как он этого добился?
— Делал пассы… руками… вдоль всей ноги.
— А никакими лучами не воздействовал?
— Нет. Минут через пять просто сказал: «Все. Можете ходить».
— Предположим. Ну а… эффект будет устойчивый?
— Он говорит, что да.
— Ну вот! Тоже мне: «Говорит, что да»! «Говорит»! Ладно, хорошо… Если ты доверяешь таким людям… А какие лекарства он прописал?
— Никаких. Побольше двигаться, бывать на свежем воздухе. Вот
— А ты не боишься, что там… — Но, спохватившись, дядя умолкает и тут же продолжает с наигранной веселостью — Ну что ж! Все чудесно, все чудесно! Может, и мне сходить к этому вашему целителю, посоветоваться насчет астмы?
Он хохочет и подмигивает брату:
— Увы, но я немножко из другого теста, со мной чудесного исцеления не получится: я же в эти штуки не верю… А он дорого взял?
— Он вообще денег не берет; говорит — не имеет права наживаться на том, что дано ему природой.
— Э-э, да он еще и чокнутый! — замечает дядя и, пораженный внезапной мыслью, добавляет, понизив голос: — А ты, надеюсь, не вздумал ему рассказать о..? Как знать?..
— Прошу тебя, Робер, перестань.
— Ну хорошо, хорошо… Не буду… Что ж, дети мои, очень рад за вас! Послушай, Этьен, это надо спрыснуть, а?
Не дожидаясь ответа, дядя скрывается в столовой, и оттуда вскоре раздается звон бокалов. Реми подходит ближе к отцу — теперь они почти одного роста. Отец держится натянуто, у него какой-то отсутствующий вид. У Реми возникает глупое желание по-мужски крепко пожать отцу руку, задержать ее в своих ладонях, чтобы исчезло то невидимое препятствие, которое разделяет отца и сына сильнее всяких стен.
— Папа…
— Что?
Но Реми уже не смеет. Он будто деревенеет и отворачивается.
Возвращается дядя, он несет поднос с бокалами:
— Черт побери, Реми! Ты ведь теперь у нас мужчина, так что давай открывай бутылку! Этот кудесник, кажется, не запретил тебе выпивать? Ну, будем… за ваше здоровье… Бедный мой Этьен, пусть у тебя хоть здесь все образуется.
— Значит, решено? Ты нас покидаешь? — тихо спрашивает Этьен Вобрэ.
— Да никого я не покидаю. Я просто забираю свою долю — предприятие в Калифорнии. Только и всего… Я уж тебе сколько раз повторял, что ты мало-помалу разоряешься. У меня есть докладная записка Бореля. Цифры — это цифры, с ними не поспоришь.
Дядя начинает рыться в портфеле, Реми отходит к окну и смотрит во двор: вокруг машины суетится Адриен с засученными рукавами, Раймонда что-то говорит ему, показывая на руль, и оба смеются. Реми пытается уловить хоть слово, но дядин голос заглушает все.
II
Шарлатан! Да нет, он скорее похож на мелкого чиновника. Одет не слишком опрятно, к жилету прилипли табачные крошки. От одного кармашка к другому тянется массивная цепочка белого металла. Лицо простолюдина; на левой щеке — большое пятно от ожога, точно по ней прошлись утюгом. Близорукие глаза слезятся и слегка косят, когда он снимает пенсне и вытирает его о рукав. Большие, с крупными ладонями и мясистыми пальцами руки он скрещивает на животе, будто поддерживая его. Но, несмотря ни на что, хочется рассказать ему все сразу — и плохие, и хорошие мысли, — ибо кажется, что он много знает о жизни, на себе испытал превратности судьбы, невзгоды и неудачи. На его рабочем столе чего только нет: какие-то книжки, видавшая виды пишущая машинка, деревянное распятие, похоже, вырезанное ножом, курительные трубки, а на стопке блокнотов — целлулоидная кукла. Он слушает Реми, раскачиваясь вместе со стулом, а Реми, продолжая говорить, задается вопросом: может быть, этот человек перед ним — необыкновенно умный? И как к нему обращаться — просто «господин» или «доктор»?
— И давно вы сирота?
Реми вздрогнул:
— А разве отец вам ничего не говорил?
— Вы все равно расскажите!
— Ну, я, можно сказать, уже довольно давно потерял мать… Она умерла в мае тридцать седьмого года. И как раз с тех пор я…
— Подождите! Подождите! Вам ведь не сразу об этом сказали.
— Конечно, не сразу! Я был в таком состоянии, что решили подождать. Сначала мне объявили, что она уехала куда-то далеко.
— Иначе говоря, ваша… болезнь наступила еще до того, как вам сообщили страшное известие. Еще ничего не зная, вы уже были нездоровы; допустим, горе и печаль лишь еще более ухудшили ваше состояние, и тогда получается, что смерть матери никак не связана с подкосившим вас заболеванием.
— Я даже не знаю. Знаю только, что все это случилось приблизительно в одно и то же время… Неужели отец вам ничего не рассказывал?
— Он сказал, что вас нашли без сознания в парке вашего имения, в Мен-Алене; вы ведь помните, что произошло непосредственно перед вашим обмороком?
— Абсолютно ничего. Я не раз пытался понять… Должно быть, я играл во что-то, бегал и мог на что-нибудь наткнуться.
— Однако, судя по всему, вы ни обо что не ударялись и вас никто не ударил… Может быть, у вас сохранилось хоть какое-нибудь, пусть даже смутное, воспоминание о том, что вы в последний раз видели в тот день?
Реми пожал плечами: