Брюс Стерлинг – Лучшая зарубежная научная фантастика: Сумерки богов (страница 43)

– Маркесу решать, что мы услышим сегодня вечером, – перебил первый всадник. – Он захочет встретиться с тобой.

Он развернулся и поехал обратно к лагерю. Двое парней пристроились позади Уорнера. Ни один больше не заговаривал с ним.

Остаток дня они провели на стоянке на приличном удалении от стадиона, репетируя «Сон в летнюю ночь». Отец Уорнера считал «Сон» самой смешной из шекспировских пьес, а Уорнер был рад возможности выступать, не напяливая на себя платье. Толстый Отис должен был играть Мотка, отец Уорнера – Оберона и Тезея. Поскольку Пухольс, похоже, не был фанатичным проповедником Библии, жена Отиса Чарли должна была играть Титанию и Ипполиту. И так далее. Они прошли сцены, дополнили кое-что, учитывая сценографию стадиона, – столяр Пила должен был добавить ремарку «в сторону» насчет скверного состояния театра, а сам Уорнер – немного пошалить с монологом Пака «В эту пору лев рычит».

– Вот что ты говоришь, – наставлял его отец. – В последнем двустишии, вместо того чтобы сказать: «Я пришел сюда с метлой / Мусор вымести долой», говори: «„Кабзов“ вымести долой»[17].

Он дал Уорнеру рубашку с кардиналом на груди, как у Пухольса.

– В таких играла местная команда. А «Кабзы» были соперниками. Это они проглотят.

Уорнер сосредоточился на изменениях. Всего лишь одно слово, но оно меняло его восприятие всего монолога. По правде говоря, ему это не нравилось. Почему они не могут играть пьесу так, как она была написана? Он уже спрашивал у отца об этом.

– Актерам нужны зрители, – был ответ. – Мы не евангелисты-проповедники. Спектакль не должен быть точным. Он должен доставлять удовольствие.

Евангелист – это было веское слово в устах отца. За десятилетия после Падения карманные теократы – еще одно определение, которому Уорнер у него научился, – разрослись, как грибы, на развалинах Соединенных Штатов Америки. Некоторые были великодушными, другие опасными, это зависело от толкования Библии их лидерами. Труппа избегала их по мере возможности, но это удавалось не всегда. Банды евангелистов бродили по деревням, вооруженные до зубов и зачастую ищущие драки. Когда Уорнер впервые увидел распятое тело, он потом страдал ночными кошмарами. Теперь он истолковывал это так же, как отец. Это были знаки того, что евангелисты повсюду, и отнюдь не добрые.

– Ты знаешь, что я хочу услышать? – спросил Маркес. – Четыре или пять лет назад у меня уже был рассказчик, говоривший, что знает «Одиссею», но он не знал. А ты? Ты сказал мальчикам Эзры, что знаешь.

Уорнер кивнул.

– И вам скажу то же самое. Я знаю «Одиссею». И «Илиаду». Не строчку за строчкой, но я знаю эти истории и ничего не изменю и не пропущу.

«В отличие от моего предшественника, – подумал он, – чье тело, вероятно, пошло на корм рыбам в озере Эри. Если только они взяли на себя труд волочь его в такую даль».

– Я хочу, чтобы ты начал с того же, с чего и книга, с Телемаха, – сказал Маркес. – И с того, где боги спорят. Ненавижу, когда люди начинают с Калипсо только потому, что полагают, будто сексуальные части должны идти первыми.

– Слова человека, читавшего эту книгу, – заметил Уорнер.

Маркес усмехнулся. Он был лет на десять-пятнадцать моложе Уорнера, и у него были крепкие зубы.

– Миссионеры больше не появляются в этих краях, – сказал он. – Я читал кое-что, да.

Сердце Уорнера забилось чаще. Не теперь, подумал он. Дай ему то, что он хочет. Тогда ты сможешь спрашивать.

– Когда бы вы хотели начать?

Уже почти стемнело. После равноденствия здесь, на севере, темнело рано.

– Давай сначала тебя накормим, – решил Маркес. – Будешь сидеть за моим столом. Но не трогай моих женщин.

Уорнер не тронул женщин Маркеса. Даже если бы захотел, он не воспользовался бы возможностью. Нет, когда поблизости лежали книги. На обед была форель, печеная тыква, дикорастущая зелень. Маркес ел хорошо.

– Как звали генерала, что был отсюда родом? – спросил Уорнер, чтобы начать разговор.

– Это Джордж Армстронг Кастер. Убит при Литтл-Бигхорн, где-то на Западе. Но он был отсюда, да. В городе есть его монумент.

– Почему вы решили не жить в городе?

– Потому что в городе полно людей, которым не нравятся те, у кого фамилия Маркес. Да пошли они!.. – ответил Маркес. – Я все равно не хочу жить в их городе. Они явились сюда, я отослал их лошадей назад. Теперь они оставили меня в покое. Да плюс еще там Миссионеры. Ты показался мне человеком, который не любит Миссионеров.

– Это они меня не любят, – сказал Уорнер. – Потому что я ищу книги.

Маркес закончил хрустеть салатом.

– Если мне понравится, как ты рассказываешь, я покажу тебе свои книги. Договорились?

Что произойдет, если Маркесу не понравится, как Уорнер рассказывает, осталось невысказанным.

– Договорились, – сказал Уорнер.

Одна женщина за столом, которая могла быть Маркесу женой или дочерью – любая из них могла быть его женой или дочерью, – заговорила.

– Ты ищешь любые книги или же какие тебе нужны? – спросила она.

– Любые, – ответил он.

В свете разговора это было правдой, а если у Маркеса есть то, что он ищет, невыгодно раньше времени давать ему знать, как высоко Уорнер ценит это.

– Как ты ищешь их?

– Иногда я что-нибудь услышу, – пояснил Уорнер. – Я не единственный, кто ищет книги. Мы общаемся друг с другом, если доживаем.

Он подумал о человеке, которого он знал лишь как Дерека, сожженном тремя годами раньше на костре из его же книг. Уорнер нашел тело через несколько дней после того, как это случилось. Он даже не остановился, чтобы похоронить его, опасаясь, что Миссионеры еще поблизости.

– Все, кто сидит за моим столом, умеют читать, – сказал Маркес, – Даже женщины. В городе это ненавидят.

– Какие книги у вас есть? – спросил Уорнер. Трудно было не дать жадности прозвучать в голосе.

– Люди здесь, в округе, знают, что мне нужно нести книги. Всякую мелочь, какую найдут, они тащат мне. – Маркес наполнил свой бокал и передал бутыль. – Лучшая из моих книг – «Волшебные сказки» Гримм. Можно прочитать все страницы.

Когда они явились на стадион, люди Пухольса уже выстроили сцену или собрали из лежавшего на складе. Там были алюминиевые ступени и стыкующиеся секции. Едва ступив на нее, Уорнер почувствовал себя настоящим профессионалом. Занавеси с кардиналом висели с боков и сзади, маскируя выходы на сцену. Помещение за задним занавесом было достаточно просторным для смены костюмов. Один из помощников Пухольса показал им коридор, ведущий от скамейки запасных в комнату, которую Уорнер принял за артистическую уборную, пока отец не сказал:

– Да, будь я проклят. Вот, значит, как выглядит домашняя раздевалка клуба главной лиги.

Когда-то, подумал Уорнер, когда существовали электричество, телевидение и всякое такое, это, наверное, было славное место. Он не очень понимал, как оно помогало игрокам в бейсбол готовиться к игре, но он многого не понимал в мире до Падения. Выражение отцовского лица, освещенного факелом, опечалило его. Он был достаточно взрослым, чтобы осознавать, как много потеряно. Временами Уорнера злило, что он никогда не видел ту удивительную Америку до Падения, о которой так любили вспоминать старики, но порой он думал, что ему было бы лучше вовсе не знать о ней. Его мир – это его мир. В целом этот мир нравился ему. Нравилось путешествовать с отцом, играть на сцене, и, хотя ему недоставало матери, которой он не помнил, женщины из труппы яростно опекали его. словно целый взвод матерей, так что он никогда не ощущал недостатка женской любви. «Может, когда я вырасту…» – подумал он, но не смог закончить мысль. У него было множество обрывочных идей насчет того, что будет, когда он вырастет.

Когда труппа вышла на поле, толпа взревела. Уорнер никогда не слышал ничего подобного. Там были, наверное, тысячи людей, собравшихся кучками на разных секторах стадиона, и рассеянных среди деревьев в аутфилде, и растянувшихся на одеялах поближе к сцене. Пухольс вышел на помост и закричал в мегафон:

– Странствующие актеры прибыли в Сент-Луис, чтобы устроить представление для вас, сограждане! Они покажут вам Шекспира, а позже – когда малыши будут уложены в кроватки – кое-какие истории для взрослых.

Свист и радостные возгласы заглушили голос Пухольса. Он утихомирил публику и продолжал:

– Я ненавижу долгие предисловия, так что на этом и закончим. Смотрим спектакль!

Адреналин бил из Уорнера ключом, пока он, стоя в кулисах, дожидался, когда представят всех перепутавшихся между собой возлюбленных и состоится первый выход мастеров, задумавших поставить пьесу. Когда Толстый Отис расчистил сцену, Уорнер подпрыгнул на носках и выскочил из-за кулисы навстречу фее, которую играла его троюродная сестра Руби. Спектакль имел успех. Никто не ушел, все веселились, все небольшие дополнения в игре, предложенные Уорнером, проходили, как сказал бы сам Уорнер, обалденно. Что бы это ни означало. Он никогда еще не играл перед таким количеством народа и никогда не получал столь бурного отклика на веселую зловредность Пака. Когда он распахнул одежду на груди, демонстрируя кардинала, и объявил, что выметет «Кабзов» долой, стадион взорвался. Во время последней сцены актеры едва слышали сами себя, и Уорнеру пришлось кричать свой заключительный монолог «Если тени оплошали» во всю силу легких, от чего несколько пострадало его обычное насмешливое прочтение роли. Возвратившись в клубную раздевалку, стирая с лица грим и развешивая костюмы, все смеялись и шутили. Некоторые представления лучше было забыть, едва они заканчивались, но только не это. Это они будут помнить.