Брюс Стерлинг – Лучшая зарубежная научная фантастика: Сумерки богов (страница 26)
Рот у него
– У вас есть мем-чипы, а ты мне впаривал паршивый мемристор? Я что, по-твоему, такой чурбан?
– Ты не чурбан. – Массимо отрезал еще кусок тяжелого хлеба. – Просто ты не из той Италии. Ваш глупый мир и тебя сделал глупым, Люка. В моей Италии ты был одним из немногих, способных договориться с моим папашей. Папаша тебе доверял. Считал тебя великим писателем. Ты работал над его биографией…
– Массимо Монтальдо-старший, – сказал я.
Массимо опешил.
– Точно, он самый. – И прищурился. – Тебе не положено бы его знать.
Я догадался. Многие новости составляются из точных догадок.
– Расскажи, что ты об этом думаешь, – предложил я. Когда интервью заходит в тупик, такой вопрос часто выручает.
– Я в отчаянии, – ухмыльнулся он. – В отчаянии. Но здесь я не так отчаиваюсь, как в мире, где был избалованным, подсевшим на наркоту сыночком прославленного на весь мир ученого. Ты, пока не встретил меня – назвавшегося Массимо Монтальдо, – слышал что-нибудь про человека с таким именем?
– Нет, никогда.
– Вот именно. Ни в одной другой Италии меня нет. Никаких больше Массимо Монтальдо. Я ни разу не встречал второй версии себя – и второй версии своего отца тоже. Оно должно что-то значить. Что-то важное. Уверен, что это серьезно.
– Да, – сказал я ему, – это, конечно, серьезно.
– Мне кажется, – продолжил он, – будто я понял, что это значит. Это значит, пространство и время – не просто физика и расчеты. Человеческая личность действительно влияет на ход событий в мире. Люди и вправду могут изменить мир. И наши поступки не остаются без последствий.
– Когда заходишь «от человека», – согласился я, – всегда получается хорошая статья.
– Верно. Но попробуй, опубликуй эту историю… – Массимо чуть не плакал. – Давай, расскажи ее хоть кому-нибудь. Ну, попробуй. Вот здесь кому-нибудь расскажи. Не стесняйся!
Он оглядел зал «Елены». В нем сидели люди: местные жители, обычные, приличного вида – около дюжины человек. Ничем не примечательные – не оригиналы, не чудаки, без странностей – самые обыкновенные. Обыкновенные люди, довольные своим жребием и обыденной жизнью.
Было время, когда в «Елену» доставляли ежедневные газеты. Посетители могли взять их с длиной деревянной стойки.
В моем мире об этом обычае забыли. Стало слишком мало газет и слишком много Интернета. А в здешней «Елене» газеты все еще лежали на удобных деревянных стойках. Я встал и подошел их полистать. Здесь была стильная иностранная пресса: на хинди, на арабском и на сербохорватском. Итальянские издания пришлось поискать. Обнаружились две, обе напечатанные на гнусной серой бумаге со щепками.
Я отнес ту, что потолще, к столику. Просмотрел заголовки, прочел первую колонку, и сразу увидел, что читаю вранье.
Не то чтобы новости были так уж ужасны или лживы. Просто становилось ясно, что читателям газет такого рода информация ни к чему и авторы это знают. Италия была скромной колонией, и ее жителям скармливали сказки и фантастику. Серьезные новости отправлялись в другие места.
В этом мире существовало нечто живое и сильное под названием «Движение не-уравнивания». Оно протянулось от Балтики к Балканам и дальше, через весь арабский мир до Индии. К Японии и Китаю суперсила «Не-уравнивания» относилась с опасливым уважением. Америку рассматривали как скромную ферму: янки полагалось проводить время в церкви.
Остальные страны, которые когда-то много значили: Франция, Германия, Бельгия – пришли в запустение и стали ничем. Имена их политиков и местные топонимы писались с ошибками.
У меня на пальцах осталась типографская краска. К Массимо у меня был теперь только один вопрос.
– Когда мы отсюда уйдем?
Он намазал маслом еще кусок хлеба.
– Знаешь, я и не думал искать лучший из возможных миров, – сказал он. – Я искал лучший для себя. В такой Италии, как эта, я кое-что значу. Твоя версия довольно отсталая – а здешний мир пережил ядерные удары. По Европе прокатилась гражданская война. И большинство городов Советского Союза теперь – гигантские лужи черного стекла.
Я достал из кармана свой молескин. Как хорошо смотрелся модный блокнотик рядом с серой газетной бумагой!
– Не возражаешь, если я запишу, что ты сказал?
– Я понимаю, как это для тебя звучит, – но пойми, то, что случилось, – история. Для истории не существует зла или блага. У здешнего мира есть будущее. Еда дешевая. Климат стабильный. Женщины роскошные… и места хватает, поскольку в живых на всей Земле осталось три миллиарда.
Массимо ткнул ножом для колбас в стеклянную дверь кафе.
– Здесь никто не спрашивает удостоверений личности, никому не нужен паспорт… Про электронные базы и слыхом не слыхали! Такой умник, как ты, мог бы с ходу основать сотню технических фирм.
– Если бы мне раньше не перерезали горло.
– А, люди всегда переоценивают свои мелкие проблемы. Настоящая проблема знаешь в чем? Никто не хочет напрягаться. Я изучил этот мир, потому что видел, что в нем я мог бы стать героем. Превзойти своего отца. Я был бы умнее его, богаче, знаменитее и влиятельнее. Я был бы лучшим! Но зачем мне такая обуза? «Улучшая» мир, я вовсе не стану счастливее. Это же проклятие, рабский труд.
– А что сделает тебя счастливым, Массимо?
Он явно уже думал над этим вопросом.
– Проснуться в номере хорошего отеля, в одной постели с шикарной незнакомкой. Вот тебе правда! И, если честно, это правда для каждого человека во всех мирах.
Массимо постучал по горлышку резной бутылки обушком ножа.
– Вот моя подружка Светлана это отлично понимает, но… есть еще кое-что. Я здесь пью. Признаю, люблю выпить – но тут пьют по-настоящему. Здешняя версия Италии в сфере влияния всемогущей Югославии.
До тех пор я, учитывая обстоятельства, недурно держался. И вдруг кошмар навалился на меня всей тяжестью, цельный и нефильтрованный. По спине ползли не мурашки – ледяные скорпионы. Я ощутил сильный, иррациональный, животный порыв вскочить с удобного стула и со всех ног броситься прочь, спасаться.
Я мог бы выскочить из чудесного кафе на сумрачные улочки Турина. Турин я знал и понимал, что Массимо никогда меня в нем не разыщет. Скорее всего, и не станет искать.
И еще я понимал, что выбегу прямо в мир, бегло описанный в паршивой газетенке. В таком жутком мире мне отныне придется жить. Он не станет для меня странным – он ни для кого не станет странным. Потому что данный мир – реальность. Не чужой – обычный. Я сам здесь чужак. Я был здесь отчаянно странен, и это казалось нормальным.
Закончив цепочку мыслей, я потянулся за рюмкой. И выпил. Я бы не назвал бренди хорошим, но он имел сильный характер. Властный и беспощадный. Этот бренди был за гранью добра и зла.
Ноги в убитых ботинках болели и чесались. На них вздувались волдыри. Пожалуй, мне следовало бы радоваться, что они еще были при мне, а не остались клочьями в каком-нибудь темном промежутке между мирами.
Я поставил рюмку.
– Можно нам сейчас уйти? Это реально?
– Вполне. – Массимо поглубже уселся на уютном кожаном стуле. – Только давай сперва прочистим мозги кофе, а? В здешней «Елене» всегда подают арабский. Варят в больших медных горшках.
Я кивнул на серебряную монету.
– Она оплатит наш счет? Если да, тогда уходим.
Массимо уставился на монету, повертел орлом и решкой и сунул в карман брюк.
– Отлично. Перечислю варианты. Этот мир можно назвать «Югославской Италией», и он, как я уже сказал, открывает перед нами большие перспективы. Но есть и другие версии. – Он принялся загибать пальцы. – Есть Италия, где в восьмидесятые победило движение «Нет ядерному оружию». Помнишь такое? Горбачев с Рейганом наладили мирное сосуществование. Все разоружились и были счастливы. Никаких войн, повсюду экономический подъем… покой, справедливость и благосостояние на всей Земле. А потом рванул климат. Последние итальянцы сейчас живут в альпийском высокогорье.
Я выпучил глаза.
– Нет!
– А вот и да. Кстати, очень славные люди. Действительно дорожат друг другом, поддерживают соседей. Их почти не осталось. Очень милые, культурные. Удивительный народ. Ты не поверишь, какие это чудесные итальянцы.
– А нельзя ли прямо вернуться в мою версию Италии?
– Напрямик нельзя. Но есть версия, довольно близкая к твоей. После смерти Иоанна Павла Первого там очень быстро выбрали нового папу. Не того польского борца с коммунизмом, а папу-педофила. Разразился колоссальный скандал, церковь рухнула. В той версии Италии даже мусульмане отказались от религии. В церквях – бордели и дискотеки. Слова «вера» и «мораль» вышли из обихода.
Массимо вздохнул и почесал себе нос.
– Может, ты думаешь, что смерть религии многое изменила для людей? Да ничего подобного. Потому что им это кажется нормальным. Они не больше тоскуют по вере в Бога, чем вы – по вере в Маркса.
– Значит, мы сперва оправляемся в ту Италию, а оттуда – в мою Италию, так?
– В той Италии скучно! Девушки неинтересные! Они относятся к сексу деловито, как голландки. – Массимо горестно покачал головой. – Давай я теперь расскажу тебе о тех версиях Италии, где все действительно по-другому и интересно.
Я разглядывал частично съеденную колбаску. Кажется, пригоревший кусочек в ней был отрубленной лапкой какого-то мелкого зверька.
– Давай, Массимо, рассказывай.
– Сколько я ни путешествую из мира в мир, материализуюсь всегда на Пьяцца Витторио Венето, – начал он, – потому что площадь эта большая и обычно довольно пустая, а я никому не хочу повредить взрывом. К тому же я знаю Турин – знаю все здешние технические фирмы, так что могу заработать на жизнь. Но однажды мне попался Турин без электроники.