Брюс Нэш – Все, что мы помним (страница 35)
– Что еще тебе сказали врачи? После того как сказали, что эти чудесные пятнышки – не рак?
Он не смеется, а лишь сжимает мою руку.
– Я не помню, – говорит он.
– Попробуй вспомнить, – говорю я ему.
– Нет, – говорит он. – Это как раз то, что мне сказали врачи. Что я уже много чего не помню. Что я забываю. И что так и буду забывать. Сейчас это названия вещей. А скоро и сами вещи. Все без исключения.
Я смотрю на его шею и на эти чудесные пятнышки, которые не рак. И я смотрю выше его шеи – на то, что еще увидели врачи и что гораздо хуже. Туда, где они увидели забвение. И теперь я тоже это вижу. И хотя все это происходит еще до лоскутков шелка на моих собственных дверных ручках, я хочу привязать лоскуток шелка для дядечки постарше. И пусть даже все это происходит раньше, я все равно знаю, что для лоскутков шелка уже слишком поздно. Уже слишком поздно для всего.
Так что мы сидим, держась за руки в саду, и вокруг нас лишь гомон птиц.
– Мне страшно, – говорю я своему сыну.
– Я в опасности, – говорю я своей дочери.
Я знаю, что меня ждет.
Сердитая Медсестра только что была здесь со своей планшеткой, улыбалась и стучала мне по колену крошечным молоточком, а девушка из Талибана дала мне чудесную чашечку чая с моими новыми лекарствами и предположила, что мне, наверное, будет еще чудесней сесть поближе к окну, за которым автомобильная парковка.
Сердитая Медсестра уделяет повышенное внимание моим подушкам.
– Дайте-ка я поправлю вам подушки, лапочка, – говорит она, после чего улыбается.
– Вам меня не напугать, – говорю я ей, но мы обе знаем, что это не так.
Мы понимаем друг друга.
Она выбирает подушку, поскольку я отказываюсь сидеть достаточно близко к окну для их целей. И скоро здесь появится Менеджер по Исходу, дабы осуществить этот, как его… перевод. После чего Сердитая Медсестра вернется, чтобы прибрать улики. Наверное, помимо груды золота в кабинете Менеджера по Исходу там растет и гора подушек.
Но ничто из этого на самом-то деле не важно. Чего я на самом деле боюсь, так это забвения. Всегда есть что-то еще, что можно забыть.
– Я забыла вас, – говорю я своим детям.
По крайней мере, пытаюсь. Но они вроде как не слышат меня.
Тем не менее я не оставляю попыток.
– Простите меня, – хочется сказать мне. – Я не была хорошей матерью. А вы были такими хорошими детьми… Вы были так добры к своей плохой матери… Вы никогда не бросали меня. Тем не менее я бросила вас, отрезав голову вашему отцу, который любил вас. Ваша мать отрезала голову вашему отцу, хотя он играл с вашими пальчиками на ногах, а потом забыла про вас в саду с дядечкой постарше, который любил ее, пока не забыл тоже… пока тоже не забыл. И я сожалею об этом, но у меня была любовь, и это была не просто доброта. Это был смех, и солнечный свет, и пение птиц.
Мои усилия заканчиваются ничем.
– Вы оба так добры ко мне… Я этого не забываю. Хотя однажды все-таки забыла про вас. И забуду опять.
Они меня не слышат. Как будто меня здесь нет.
Моя дочь вздыхает. Мой сын обводит взглядом комнату. Они по-своему уже забыли меня. Бросили меня на произвол своей доброты, своего чувства долга, своей заботы. Это, я полагаю, своего рода любовная месть.
Мне бы хотелось, чтоб они знали: я не виню их за это. За то, что они такие хорошие дети, за то, что делают меня невидимой этой своей преисполненной чувства долга, мстительной любовью.
Мне бы хотелось, чтобы мой сын знал: я не против того, что он врет мне и ворует мои деньги. И заверила бы свою дочь, что ей не стоит испытывать чувство вины за то, что она ненавидит меня, пока моет мне ванну и ноги.
Мне хотелось бы сказать им, что всегда есть что-то еще. Что мой сын может наладить свои денежные потоки и преодолеть затыки, но никогда не избавится от Менеджера по Исходу. Что Менеджер по Исходу никогда не насытится тем золотом, которое у него уже есть, что всегда найдется кто-то еще, кто сможет платить больше. Что попа моего сына никогда не будет совершенно чистой.
Что моя дочь никогда не сможет полить все комнатные растения и надраить все ванны до единой, что она и ее Господь Бог могут вымыть все ноги на свете, но обязательно появится что-то еще, и ничто не помешает ее собственным детям, ее собственным Фелисити и Частити, в один прекрасный день надраить
Потому что, дети мои, всегда есть что-то еще. Всегда есть нечто большее. Вы оба так хорошо заботитесь обо мне, несмотря на всю вашу ложь и раздражение. Хотя я была вашей матерью и забыла про вас. Но вы – это не все, о чем она забыла. Всегда есть что-то еще. Всегда есть кто-то еще.
Всегда есть нечто большее.
Страх и опасность не мешают мне блуждать по коридорам с моим ходунком. Но я в удивлении останавливаюсь, когда натыкаюсь на славного парнишку, который моет полы, и вижу, что он обнимает малого, который здесь не живет. Швабра славного парнишки прислонена рядом, прямо к надписи «ПРОХОД НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ».
Малый, который здесь не живет, хнычет в своем инвалидном кресле, и вид у него совершенно безудержный… безутешный. Славный парнишка склоняется над ним, утешая его. Или, по крайней мере, обнимая. Не уверена, что когда-либо видела такую нежность.
– Я заблудился, – говорит малый, который здесь не живет.
– Мля, нах, мудила, – вроде как говорит славный парнишка.
– Я не понимаю, где я, – продолжает малый, который здесь не живет.
Вообще-то сейчас мы находимся совсем неподалеку от интернет-салона.
– Вы здесь не живете, – говорю я ему, просто пытаясь помочь. Это не помогает, так что продолжаю: – У вас красивый белый забор, гараж на две машины, газонокосилка и еще эта, как ее там, для листьев… воздуходавка. Воздуходувка.
Но малый, который здесь не живет, по-прежнему безудержен.
– Все меняется, – говорит он.
Ну, это очевидно. И что меня больше всего поражает, так это то, как именно этот славный парнишка его обнимает. Не ускользает в сторону, как это обычно делает, и не пятится назад, а склоняется над ним, буквально укутывает собой малого, который здесь не живет, заключает его в себя – или, по крайней мере, верхнюю его часть над инвалидным креслом, – драпирует безудержную голову этого малого своими худосочными ручонками, обхватывает его хнычущие плечи, утешая его, удерживая его, безудержного.
Синяки у славного парнишки вроде потускнели, но когда он склоняется к малому, который здесь не живет, я вижу, что его женская грудь чем-то туго примотана к груди. К его обычной груди, не женской. И я вижу, что пусть даже он и Транс и ни один туалет в мире не дружественен к нему, и пусть даже, по мнению Фелисити и Чарити, что-то у него там не так с этой цветной штукой… спектром – хотя, конечно, сейчас нельзя говорить «цветной», – он с таким нежным пониманием обнимает малого, который здесь не живет, прижимая его к своей скрытой груди, бережно обращаясь с его бедной старой головой и мягко шепча ему на ухо:
– Нах, нах, нах…
Забудь, забудь, забудь…
Этот славный парнишка напоминает мне длинный мягкий лоскут шелка, накинутый на малого, который здесь не живет, и помогающий тому понять, где ему самое место, а где нет.
Это прекрасное зрелище. Хотя не то чтобы это мешало малому, который здесь не живет, жаловаться на жизнь.
– Все меняется, – говорит он.
– В жопу, – шепчет ему на ухо славный парнишка.
– Мне нужно проверить свой аккаунт, – говорит малый, который здесь не живет, и я задаюсь вопросом, действительно ли ему хоть сколько-то помогает чудесная нежность этого славного парнишки. Наверное, славному парнишке лучше было бы обнять
– Я должен знать истину! – восклицает малый, который здесь не живет, и смотрит на меня так, будто верит – пусть даже славный парнишка так удивительно обнимает его, – что это я, именно я могу ему помочь.
– Вам не следует загораживать проход, – говорю я ему, потому что прямо сейчас я не только поражена, но и напугана.
– Нах, – говорит славный парнишка. Так нежно, так деликатно и правдиво.
– Истина, – повторяет малый, который здесь не живет. – Истина спасет меня!
Я едва не смеюсь.
– О, я так не думаю, – говорю я. Мысль определенно странная.
Славный парнишка вроде согласен со мной.
– Мля, – говорит он. – Жопа.
Однако малый, который здесь не живет, настроен решительно, хоть и хнычет.
– Все, что мне нужно, – это пароль, – говорит он.
Ну да… Думаю, он нравился мне больше, когда не жил здесь.
Нам нельзя торчать тут у всех на виду, загораживая проход. Поэтому мы перемещаемся по коридору в сторону интернет-салона. Представляю, какое мы представляем собой зрелище… Малый, который здесь не живет, в своем инвалидном кресле, хнычущий что-то про истину и выглядящий как какая-то пропащая душа… Славный парнишка со своей шваброй, потайной грудью и таким видом, будто ни один туалет на свете ему не страшен… И я, озирающаяся по сторонам.
На одном из компьютеров – табличка с надписью «НЕ РАБОТАЕТ». На другом – обычная картинка с заснеженной горой, пока славный парнишка не касается этих, типа как у пианино… клавиш, и она не сменяется ярко освещенной щелью, которая подмигивает нам, ожидая своего пароля. Славный парнишка осторожно придвигает малого и его инвалидное кресло вплотную – бережно обращаясь с его головой, подбадривая его.