Брюс Нэш – Все, что мы помним (страница 37)
– Мне надо идти, мама, – говорит мой сын, и, хотя я не могу быть уверена, мне кажется, что я собственными ушами слышу затыки в его денежных потоках – нечто вроде икоты.
– Всё в порядке, – говорю я ему. – Я все равно с минуты на минуту ожидаю Сердитую Медсестру.
По правде говоря, что мне на самом деле нужно сделать, так это поговорить с Фелисити и Чарити о паролях.
Фелисити и Частити слушают, когда я рассказываю им о своей проблеме с паролем. Ну, на самом-то деле, конечно, не слушают, глубоко погрузившись большими пальцами в свои смартфоны. Моя дочь и Господь Бог тоже не слушают, просто чистят мне ногти на ногах и вздыхают.
Так что, поскольку я уверена, что никто меня не слушает, объясняю все довольно подробно и как можно понятней.
Когда я заканчиваю, Фелисити и Чарити так добры, что вытаскивают пальцы из своих смартфонов и объясняют мне, что нужно сделать.
– Почему бы тебе просто не забыть об этом? – спрашивает Фелисити.
– О чем забыть?
Моя дочь вздыхает – возможно, сочтя это шуткой.
– Про свой аккаунт, пофиг, – говорит Чарити.
Наверное, это хороший совет. Пожалуй, его стоит обдумать. Наверное, мне и вправду стоит просто забыть про свой аккаунт. А коли так, то забыть свой пароль было бы хорошим началом. Нуда… Ну да.
– Или… – говорит Фелисити. Или Чарити. – Просто поменяй свой пароль, бабуля. Тогда никто не узнает, какой он у тебя.
– Разве можно поменять свой пароль?
– Все меняется, бабуля.
– Перемены – это хорошо, бабуля.
Ну да, конечно. И все же… А как же быть с теми словами-паролями, что служили мне пропуском в прошлое? Неужели их тоже можно поменять?
– Как? – спрашиваю я, и это «Хау!» звучит точь-в-точь как у дядечки постарше, который изображает краснокожего индейца из старого фильма, когда я предлагаю ему посадить индейскую кукурузу –
– Зайди в «Настройки», бабуля.
– Как у пианино? Или радио?
– Настройки, которые в меню.
– Меню, как в кафе? Где я ем ламингтон?
– Настройки!
– Конечно… Настройки… Которые?.. Находятся?..
– В твоем аккаунте. На самом верху. Перейди в выпадающее меню, а потом выбери «Изменить личные данные».
Выпадающее меню могу представить себе лишь чисто теоретически. Если б в нашей столовой имелось напечатанное на красивой бумаге меню, как в том кафе, в которое мой сын иногда привозит меня выпить чаю, то оно точно было бы выпадающим. Наверное, как раз по этой причине его там и нет. Наверное, вполне достаточно и выпадающих фрикаделек с рыбными палочками, оставляющих следы на ночных рубашках с незабудками.
– А чтобы получить доступ к моему аккаунту?.. – спрашиваю я, хотя и так уже знаю ответ.
– Тебе понадобится твой пароль, мама, – говорит моя дочь. Или Господь Бог. По-моему, этот разговор доставляет им большое удовольствие.
– Все проще простого, – говорит Фелисити. Или Чарити. За их большими пальцами просто не уследить.
И я понимаю, что мне сейчас требуется. Что мне сейчас требуется, так это славный парнишка, который не моет полы.
Но славного парнишки, естественно, нигде нет.
Хотя Сердитая Медсестра – везде и повсюду.
Есть Менеджер по Исходу, который становится все более и более золотым.
Есть компьютер в интернет-салоне, который гора.
Есть фрикадельки. Есть бинго.
За моим окном есть парковка.
На моей дверной ручке есть лоскут шелка.
Но тем не менее.
Вокруг нас шумят птицы. Мы в саду, держимся за руки.
Не просто держимся, а крепко сжимаем их. И вокруг нас не один лишь шум птиц.
Помимо шума птиц, есть еще и шум забвения.
– Я забыл, – напоминает он мне. – Я забыл, как тебя зовут.
– Да, – говорю я ему. – Я помню.
По крайней мере, он смеется.
Не говорю ему опять, что меня зовут Роза. Вместо этого говорю ему, что я забыла тоже. Что и я тоже забыла.
– Давай… – начинаю я.
– Латук, – говорит он. На миг я надеюсь, что это шутка. Или, может, это он вспоминает. Но это не так.
– Давай забывать вместе, – говорю я.
– Хорошая мысль, – говорит он. – Давай за… Будем забывать… Нас вчетвером.
Он не смеется.
Это меня радует, поскольку я почему-то уверена, что под «вчетвером» он имеет в виду себя, меня и двух моих детей. До которых ему никогда не было никакого дела. И все же поправляю его:
– Не нас. Мы. Мы вчетвером.
– Вот именно, – говорит он. – Нас же четверо!
Тогда я задаюсь вопросом, не имеет ли он в виду нас двоих, свою первую жену и моего первого безголового мужа. Ну конечно же нет. Со всем этим своим продолжающимся забыванием он вряд ли имеет в виду, что мы обязаны помнить всех этих прежних, прошлых, предыдущих безголовых людей. Но тут он сжимает мою руку, и я понимаю, что он вообще ничего не имеет в виду.
– Есть только мы, – говорю я ему, не обращая внимания на гомон птиц. – Есть только ты и я. Только мы с тобой. И мы будем забывать вместе.
И мы еще крепче сжимаем друг другу руки.
Не сказала бы, что я совсем уж не умею врать. Хотя я и не врач. Я никого не лечу, и уж тем более никуда не лечу, поскольку лежу на кровати. Ха-ха. Мне нужно перестать отпускать эти ужасные шуточки. Они и вправду помогают вспоминать, это правда, хотя и не мешают забывать.
На дверной ручке висит лоскут шелка, который напоминает мне о том, что это не моя настоящая кровать. В комнате темно. За окном еще темнее, и там автомобильная парковка. Но еще и сад, который, в отличие от кровати, самый что ни на есть настоящий. Он не только реален, но и фактически наличествует там.
Столь же реальна и фактически наличествует, насколько я могу судить, Сердитая Медсестра, которая стоит в темноте в ногах кровати, на которой я лежу.
Сердитая Медсестра держит подушку. Это правда. Я ведь не врач.
Она улыбается.
Это необычно. Не эта ее улыбка. А Сердитая Медсестра в темноте. Обычно на ее месте девушка-экзистенциалистка, пришедшая убедиться, что свет у меня выключен, что мои чайные принадлежности убраны – а лоскуток шелка на моей дверной ручке не убран, что мое окно закрыто и что за этим окном только темная парковка, а не какой-то там сад, что солнце прекратило сиять, а птицы перестали производить шум, и что я лежу на своей кровати, которая хоть и не настоящая, но фактически наличествует здесь, – лежу, глядя в потолок.
Но теперь в темноте – Сердитая Медсестра. Она стоит рядом, в ногах кровати, с подушкой в руках. И улыбается. Тем не менее вид у нее не особо сердитый.
– Я знаю, что вы здесь, – говорю я ей.
– Конечно же знаете, лапочка, – говорит она.
– Я не боюсь, – говорю я ей.