Брюс Нэш – Все, что мы помним (страница 13)
Я так и чувствую ее улыбку. Очень тихим голосом она советует ему хорошенько о чем-то подумать.
– Бинго! – говорю я.
Просто красота, как они одновременно поворачивают головы, словно те находятся на одной шее. А потом улыбаются мне, оба.
– Роза! – слишком громко произносит Менеджер по Исходу.
– Что мы можем для вас сделать, лапочка? – спрашивает Сердитая Медсестра.
В такие моменты нужно быть поосторожней. Не усложнять ситуацию.
– Случайно не здесь играют в бинго? – говорю я.
Но это не срабатывает. Они смотрят на меня – две улыбающиеся головы. Потом секунду смотрят друг на друга. Затем опять смотрят на меня. И приглашают меня войти.
Я говорю им, что опоздаю на бинго, но они улыбаются. Медленно перетаскиваю ходунок через порог кабинета, как будто я совсем старая, совсем беспомощная, совершенно безобидная. Но Сердитую Медсестру мне не одурачить. Нечего и пытаться. Она подходит ко мне.
– Давайте-ка я вам помогу, лапочка, – говорит она и усаживает меня на стул возле стола Менеджера по Исходу.
– Ну разве не замечательно вы сегодня выглядите? – говорит он мне.
– Да, я всегда все замечаю, – говорю я.
Сердитая Медсестра стоит у меня за спиной, так что я ее не вижу. Она может убить меня одним ударом.
– Вы выглядите на миллион долларов, Роза, – говорит он, и поскольку я знаю, к чему это приведет, то пытаюсь ему подыграть.
– Парням с моего этажа лучше держать ухо востро, – говорю я.
Хотя это уже перебор. Смеется не только Менеджер по Исходу – слишком уж громко, – но и Сердитая Медсестра у меня за спиной. Звучит это ужасающе.
– Роза, – говорит Менеджер по Исходу, – вы счастливы здесь?
Я смотрю на него.
– Я просто в восторге от фрикаделек, – говорю я.
– Для нас важно, чтобы вы были счастливы, – говорит он.
– И чувствовали себя в безопасности, – добавляет Сердитая Медсестра у меня из-за спины.
– И чтоб вам было здесь уютно, – добавляет он.
– Чтоб вам было уютно, – говорит Сердитая Медсестра. Или, может: «Я всех вас убью».
– Вы ведь это знаете, Роза? – говорит Менеджер по Исходу.
– Я много чего знаю, – говорю я. Просто не удерживаюсь.
Он улыбается. Или это оскал? Совсем незаметный, но он явно встревожен.
– Что вы знаете, Роза? – спрашивает он, и я чувствую, как Сердитая Медсестра придвигается ко мне сзади.
– Все меняется. Одни вещи бесславно… бесследно исчезают. Могут вдруг как в воду капнуть. Другие возвращаются. То исчезают, то появляются вновь. Одних людей здесь больше нет. Другие опять здесь.
– Вы ведь доверяете нам, Роза? Вам нужно доверять нам.
– Доверять? – говорю я. – Нам?
Это очень старая игра, и меня от нее уже тошнит.
– Я вроде вспоминаю кое-какие слова, – сообщаю я. – Из прошлого. Которые как пропуска.
– Пропуска? В смысле пароли? Какие пароли, Роза?
Сердитая Медсестра тяжело дышит позади меня.
– Ночная рубашка моей приятельницы… Когда ее доставили на парковку… Там были такие синенькие цветочки вокруг шеи. Так вот: они называются
– Правда?
Это их не интересует. Надо приложить больше усилий.
– Мужчина на кровати моей приятельницы… Малый, который здесь не живет… Славный парнишка, который моет полы…
Тишина.
– Во всем этом есть что-то. Связанное с деньгами. Связанное с аккаунтами. Связанное с паролями. Что-то.
Интересно, видел ли кто-нибудь, как я сюда заходила? Знает ли хоть кто-то на всем белом свете, что я сейчас здесь, в кабинете Менеджера по Исходу, на запястье у которого здоровенные золотые, как их там… подручные? Наручные часы. И что за спиной у меня Сердитая Медсестра, которая тяжело дышит.
Я сейчас тоже могу запросто как в воду капнуть. Очень быстро и бесславно исчезнуть.
– Или, может, у меня воспаление мочевого пузыря.
– Я кое-что знаю, – говорю я своей дочери.
Моя дочь вздыхает. Она так устала…
– Ну конечно же, знаешь, мама.
– Все меняется, – говорю я. – Все изменилось.
– Ничего не изменилось, – говорит моя дочь, ставя горшок с растением в ванну. А потом произносит что-то еще, чего я не могу как следует разобрать. Что-то вроде: «Ничто никогда не меняется».
– Не надо бояться перемен, бабуля, – говорит Чарити. Или Фелисити. Да благословит ее Господь.
– Перемены – это хорошо, – говорит Фелисити, или Чарити. Ни одна из них не отрывает взгляда от своего смартфона, когда произносит эти слова, но все же.
Моя дочь продолжает переставлять горшки с цветами в ванну. Она такая услужливая… Такая занятая… Она так занята тем, чтобы быть услужливой, что трудно привлечь ее внимание.
– Мой пароль… – начинаю я, но тут же смолкаю, предоставляя ей возможность закончить за меня: проявить нетерпение и услужливость и из великой занятости и усталости сообщить мне мой собственный пароль.
– А что с ним? – спрашивает она наконец. Так что не повезло.
Ладно, попробуем что-нибудь еще.
– Твой брат, – говорю я.
Ноль эмоций.
– Твой брат знает мой пароль.
Она подхватывает очередной горшок.
– Подержи-ка эту
Это привлекает ее внимание, и я не сбавляю темпа:
– Твой брат прокрадывается сюда и переставляет фотографию дядечки постарше на самый край этого, как его там…
Тут я опять ее теряю.
– А потом я вдруг ловлю себя на том, что стою возле окна и держу в руках того дядечку постарше на фотографии… то есть держу в руках фотографию того дядечки постарше.
Она отвлекается от горшков. Смотрит на меня.
– Мам, ему было столько же лет, сколько и тебе.