Брюс Голдфарб – Убийство в кукольном доме (страница 13)
Программа началась с «Бича Щеверхытлефта — русского балета», его поэтически исполнила мадам Карсанома. Шарлота Русс Бесподобная, мировая чемпионка по ледовому катанию, выступила в паре Акселем Эриксоном, бывшим главным конькобежцем при короле Скандинавии. Программа включала потрясающий огненный танец Люциолы, выступление мадемуазель Салповски и ее арабского скакуна Перпетуум Мобиле, а также «Самое маленькое шоу на земле Сборной и объединенной цирковой компании „Каламазоо и Ошкош“ с Элмером — самым маленьким дрессированным бегемотом в неволе и неподражаемым канатоходцем синьором Центрифуго».
«Казалось, изобретательности и талантам миссис Ли не было пределов, а ее крошечные сцены были идеальны до мельчайших деталей», — писал колумнист раздела светских новостей и культуры Chicago Tribune[97].
«Театр на кончиках пальцев» собрал около тысячи долларов для французского Фонда детей, потерявших отцов, на сегодняшний день это составило бы около 16 тысяч долларов. 30 марта в Tribune опубликовали письмо, написанное Ли в благодарность Институту искусств за щедрость: институт предоставил помещение, а также оплатил освещение и другие затраты «Театра на кончиках пальцев», что позволило направить все доходы на благотворительность. «Я рада, что смогла внести свой скромный вклад, и благодарна за ваше доброе участие», — писала Ли[98].
Но ей хотелось совершить нечто большее, чем ужины и развлечения для моряков или еще одно шоу ради благородной цели. Работая над «Театром на кончиках пальцев», она ощутила тягу к более высокому призванию. Она почувствовала желание добиться чего-то значимого и прочного, послужить другим, создав что-то, что могло бы изменить жизни к лучшему.
«Я ни секунды не работала, чтобы заслужить то, что я имею, — однажды сказала Ли репортеру. — Именно поэтому я чувствую, что обязана сделать что-то, что пойдет на пользу всем. Я чувствую, что должна оправдать свое пребывание на Земле»[99]. Завершение Первой мировой войны дало ей такую возможность.
Она продолжала получать новости о своем старом друге Маграте во время частых визитов брата. «Все это время мой интерес к медицине не угасал, — писала Ли в неопубликованных мемуарах. — Джордж Глесснер много раз сопровождал Джорджа Маграта во время вскрытий и часто рассказывал дома настоящие детективные истории, тем более увлекательные, что они были чистой правдой»[100].
Когда в ноябре 1918 года война закончилась, тысячи молодых людей вернулись из-за моря, и многие из них все еще были оглушены войной. Они оказались вдалеке от дома, не понимая, хотят ли вернуться на фермы или в города, которые оставили, будучи молодыми и неопытными мужчинами. Они не знали, что делать дальше со своей жизнью. В крупных городах стало появляться все больше домов для военнослужащих, где возвратившимся предлагали возможность прийти в себя и интегрироваться в общество. В Бостоне для солдат открыли дом под названием «Уэнделл-Хаус» — в честь миссис Барретт Уэнделл, возглавлявшей Массачусетский филиал женского благотворительного общества.
В сорок лет Ли впервые в жизни вышла на работу: ее наняли управляющей «Уэнделл-Хаус» с проживанием. Пока ее дочери 15 и 12 лет оставались под присмотром гувернантки в Чикаго, Ли переехала в Бостон, где 20-летний Джон посещал Массачусетский технологический институт.
Светские новости Чикаго заметили отъезд Ли в Бостон для помощи пострадавшим на войне. Она посетила концерт Чикагского симфонического оркестра и попрощалась с друзьями до тех пор, «пока последний солдат не снимет военную форму»[101].
Ли жила в «Уэнделл-Хаус», выступая в роли сестры-хозяйки, руководила дежурными и прочим персоналом. В отличие от других домов для военнослужащих, «Уэнделл-Хаус» должен был вызывать ощущение настоящего дома, а не общежития или клуба. Ли обставила помещения тщательно отобранной мебелью, стараясь придать им жилой вид, чтобы военнослужащие попадали в комфортную, привычную домашнюю обстановку.
«Уэнделл-Хаус» вмещал около сотни жильцов, хотя порой мужчины ночевали на кушетках или раскладушках. Проживание в отдельной комнате обходилось в 50 центов за ночь, в общей комнате — в 35 центов. Постояльцы «Уэнделл-Хауса» могли пользоваться душем, прачечной, комнатой для писем, для чтения и спортивным залом. За скромную цену можно было заказать и завтрак.
Ли писала своим подругам по Понедельничному утреннему клубу читателей в Чикаго, что военнослужащие уважали ее труд. «Все мальчики говорят: „Мадам, это единственное место из тех, где мы бывали, которое выглядит как дом“. Они обустроились и выглядят словно коты», — рассказывала она[102].
В течение пяти месяцев «Уэнделл-Хаус» принял 1212 военнослужащих, помог им вернуться домой и найти работу. Война закончилась, все возвращались к гражданской жизни. В жизни Ли тоже начиналась новая глава.
Глава 4. Криминалист
Джордж Берджесс Маграт был удручен. По закону судмедэксперты Массачусетса не обладали независимыми полномочиями в расследовании смертей. Они работали по усмотрению окружных прокуроров, хотя мэр или член городского Совета (то есть избранное руководство округа) также могли отдать письменное распоряжение о вскрытии.
Судмедэксперты были ограничены изучением «лишь мертвых тел тех людей, смерть которых, предположительно, наступила вследствие насильственных причин»[103]. Иными словами, с судмедэкспертом консультировались только тогда, когда полиция или окружной прокурор полагали, что имело место насилие. Ни закон, ни суд никогда не определяли, что имелось в виду под «предположительно» или «насильственными причинами».
Судмедэксперты полагались на то, что полиция и прокуратура в состоянии определить, была ли смерть жертвы насильственной. Но что имелось в виду под насилием? Являлось ли отравление формой насилия? А утопление? Умер ли насильственной смертью младенец, задушенный в колыбели?
К тому времени, как обнаруживались признаки насилия, покойный часто уже лежал в похоронном бюро. Эти признаки могли быть совсем незаметными: след от укола иглой для подкожных инъекций или красные точки размером с острие булавки на внутренней стороне глаза. Со стороны могло быть вообще ничего не видно.
Для убийц вполне естественно скрывать свои преступления и манипулировать фактами, чтобы отвести от себя подозрения. Убийство пытаются выдать за несчастный случай или самоубийство. Свидетельства насилия можно уничтожить, бросив тело в огонь или на железнодорожные пути, чтобы его изувечил поезд, или закопав в лесу, где оно превратится в скелет.
Полиция, коронеры и даже многие медицинские эксперты не торопились исследовать тела, находившиеся на поздних стадиях разложения или обгоревшие до неузнаваемости, — они ошибочно полагали, что в такой ситуации любые значимые улики уже пропали. К тому же это очень неприятное занятие, что было еще одним поводом держаться от трупа подальше и избавляться от него поскорее.
Полиция и прокуратура ошибались не реже, чем делали правильные выводы, так что неизвестно, сколько подозрительных дел осталось нераскрытыми. Порой судмедэксперта вызывали только тогда, когда б
«Мы сами должны выдвигать гипотезы, — заявил Маграт в речи перед членами Массачусетского судебно-медицинского общества. — Если мы будем рассчитывать на внешние проявления травм, независимо от их происхождения, если мы будем ждать доказательств того, что человека застрелили, закололи или переехали на основе внешнего вида тела, мы, несомненно, провалим множество расследований, необходимых, когда смерть вызвана неестественными причинами»[104].
Маграта никогда не интересовала обычная медицинская практика. Он смотрел на здравоохранение более широко и потому служил ассистентом главы департамента здравоохранения штата, отвечая за эпидемиологию и статистику смертности в Содружестве Массачусетса. В 1907 году губернатор Кертис Гилд — младший назначил Маграта на два года судмедэкспертом округа Суффолк, юрисдикция которого включала Бостон.
Кабинет судмедэксперта Бостона был первым в стране, его открыли в 1877 году. Маграт заменил на этом посту доктора Фрэнсиса Харриса и стал первым судмедэкспертом в США, специализировавшимся на причинах и последствиях болезней. В самом прямом смысле слова он был первым американским судмедэкспертом. Маграта также назначили преподавателем Гарвардской медицинской школы, и каждую неделю он читал студентам третьего курса лекцию по судебной медицине в качестве факультатива.
Выйдя на новую работу, Маграт унаследовал кабинет судмедэксперта в состоянии полной разрухи: не было ни архива старых дел, ни систематической организации записей, ни приказов о процедурах и правилах. Его официальным транспортом, как и у предшественника, был конный экипаж. Но Маграт запросил — и в конце концов получил — моторизованную санитарную карету для перевозки тел умерших. Окружной морг позади тюрьмы находился в плохом состоянии, учреждение едва справлялось со своими обязанностями даже после введенных Магратом улучшений.
Хуже того: финансирования кабинета не хватало даже на самое необходимое. Законодательное собрание штата так и не выделило средства в первые 15 месяцев работы Маграта. Только в 1908 году законодатели штата наконец оплатили телефон, канцтовары и оклады помощников. Жалованье Маграта составляло три тысячи долларов в год.