Броди Эштон – Моя леди Джейн (страница 48)
Однако ее звериная сущность миниатюрна, и, вероятно, из этого удастся извлечь какую-то пользу.
Она ринулась к двери. Под ней зияла довольно широкая щель – через нее почти что пролез бы человеческий кулак. Кулак
Коридор был освещен поярче, чем комната. То есть для человеческого глаза и здесь царил полумрак, но в новом образе Джейн видела лучше – правда, только в радиусе нескольких метров. То, что дальше, выглядело нечетким и каким-то необычайно плоским, а кроме того одноцветным – все вокруг было серым, только некоторые предметы отбрасывали слабое красное свечение – например, факел на стене.
В общем, выходило, что зрение у нее теперь не такое уж завидное, но, с другой стороны, она была крошечной, два вершка от пола – так зачем ей дальний обзор? У нее теперь есть другие органы чувств. Получше.
Джейн засеменила к краю верхней ступеньки и замерла, глядя вниз. То, что не составило бы для нее никакого труда в человеческом обличье, теперь оказалось весьма затруднительным. Она не могла просто сделать шаг вниз.
Бывшая королева прижала животик к каменному полу и, оттолкнувшись обеими задними лапками, соскользнула с верхней площадки первого лестничного пролета. Пушистое тельце неуклюже шлепнулось у его подножия. Так она продвигалась все дальше и дальше, пока наконец не приспособилась получше управлять непослушными задними конечностями. Тогда дело пошло быстрее.
Еще у первой «остановки» она наткнулась на стражников и обнаружила, что ростом она им чуть выше щиколотки. С большим усилием преодолев искус исследовать все их захватывающие, такие приятно земные запахи, Джейн благоразумно пронеслась мимо них так быстро, что ее не заметили.
По мере того как она спускалась по лестницам, голоса внизу делались все явственней и громче. Гвардейцам там, возле первого пролета, они были не слышны, но то ли дело ее новые ушки. Просто замечательные. И, наверное, очень симпатичные…
Один из голосов принадлежал Дадли – Джейн в этом не сомневалась, хотя в нынешней ее сущности он звучал как-то подавляюще, ошеломляюще – с обертонами, незнакомыми ей по бывшему человеческому слуху.
– Что там у вас? – спросил герцог.
– Я достал тело, – ответил кто-то. Голос тоже знакомый. Королевский лекарь? Она никак не могла припомнить его имени.
– Очень хорошо. – Дадли чихнул и принюхался. – Заверните его в саван. Никому и в голову не придет, что это не Эдуард.
Джейн замерла. Вся шерсть на ее тельце, похоже, встала дыбом.
Значит, тела Эдуарда у них нет?
– Его еще не нашли? – спросил между тем доктор. – Мое средство уже должно было его прикончить. Без противоядия он никак не мог выжить.
Дадли вздохнул.
– Он был болен. Ранен. Голоден. Не мог человек в таком состоянии исчезнуть без следа…
Голоса становились все тише – видимо, их обладатели удалялись по лестнице.
Джейн крадучись добралась до последней ступеньки, ее крошечное сердечко бешено колотилось. Эдуард отравлен? Его отравили по приказу Дадли? А что… потом? Он спасся, бежал?
При одной этой мысли в ней все всколыхнулось от радости. Как легко отчаяние сменяется надеждой, – отметила Джейн про себя.
Добравшись до основания винтовой лестницы, она заглянула за угол. Открывшийся ее взору зал был огромен, но сейчас пуст. Если держаться в тени, идти у стеночек, ее, пожалуй, никто не заметит. Надо надеяться. И – бежать прочь из Тауэра. Найти Эдуарда.
Но сперва, конечно же, выручить своего верного коня.
Глава 18
Гиффорд
Сожжение на костре. Более неприятного способа покинуть этот мир и представить себе нельзя, подумал Ги. Когда ему только исполнилось пять лет, он присутствовал на одной такой казни. В 1538 году Джон Ламберт был изобличен как эзианин: узнав, что Фредерик Кларенс написал памфлет против эзианской магии, он превратился в пса и немедленно сожрал рукопись, чем заставил автора в гневе воскликнуть: «Мою работу собака съела!»
Ламберта приговорили к сожжению, и лорд Дадли настоял, чтобы его дети посетили это зрелище. Потом он еще сказал Ги, что этим колдунам – знатокам и любителям древней магии – нельзя доверять и страна бы только выиграла, если бы всех их постигла участь Ламберта. В то время отец Гиффорда, видимо, искренне так считал.
Все, что запомнил с того дня мальчик, – это страшный крик, продолжавшийся, как ему показалось, целую вечность. И еще запах.
Он посмотрел на пару одиноких свечей, которые тюремщики позволили ему взять с собой в надежно запертую комнату на башне, и постепенно приблизил глаза к фитилю. Никогда еще вещь тривиальная и безобидная не приобретала для него столь зловещего смысла.
Ги поднес к пламени ладонь и с воплем: «Проклятье!» немедленно отдернул ее. За всю свою жизнь он не помнил такой боли. Весьма печально, тут же подумал он, учитывая, что ему уже девятнадцать, а ничего страшнее ожога от свечи он до сих пор не испытывал.
Чего еще ожидать от парня, который чуть не каждую ночь бегал на представления и читал вслух стихи?
Ги вздохнул. Чтобы заглушить тоску, он обычно сочинял стансы, но в настоящий момент у него не было никакой охоты подбирать рифму к выражению «обугленная плоть».
Он внимательно рассмотрел правую ладонь, ожидая увидеть ожог, но, конечно же, ожога не было. Кожа даже не покраснела.
Теперь, когда боль утихла (да и что это за боль – говорить не о чем), Ги начал думать о Джейн и особенно о том, как она отказалась отречься от мужа-еретика. Он прикрыл глаза и вспомнил ее гордую осанку там, в тронном зале, ее непоколебимую твердость в принятом решении. А ведь было легко пожертвовать им ради собственного спасения: он ведь все равно обречен.
Джейн не предала его.
Бедная, верная, глупая девочка. По крайней мере, ее смерть будет более быстрой и легкой.
Ги взглянул в окно. Отсюда, с вышины, ему открывался почти прямой вид на место ее предстоящей казни – внутренний двор Тауэра. Самому же ему, как всем преступникам простого звания и еретикам, предстоит испустить дух чуть дальше, на Тауэр-хилл…[21] Да, там его и сожгут.
Да, вот и пришел печальный день, когда ему не остается желать себе участи лучше старого доброго отсечения головы от тела.
Вместо того чтобы сочинять надгробные вирши («
Имя Джейн, естественно.
Джейн. Интересно, думает ли она сейчас о нем так же, как он о ней? Вот если бы повидать ее еще раз – хоть на миг…
Жаль, но и множества других людей ему уж больше не увидеть. Не поцеловать маму в щечку, не подразнить Стэна (он ведь не так уж и плох, верно? Конечно, не так уж. Несправедливо было со стороны Ги вечно на него обижаться). Не отдать Биллингсли какого-нибудь очередного дурацкого приказания, не рассмешить Тэмпи, не разозлить отца просто для того, чтобы увидеть досаду на лице старика.
Его отец. Ги сильнее надавил на камешек, которым вырезáл буквы. Отец. Это он все устроил, он заманил их в эту ловушку. А сам выйдет сухим из воды, в этом можно не сомневаться – он всегда умеет вовремя встать на сторону победителя.
Не сомневаясь ни секунды, отправит сына на костер ради спасения своей шкуры.
Ги решил больше ни о чем таком не думать. Он добавил последний штрих к букве «Н» и принялся мерить шагами помещение в поисках чего-нибудь, что отвлекло бы его внимание от пресловутой «обугленной плоти». Обнаружив несколько книг, узник пролистал по нескольку первых страниц каждой и одну за другой отбросил в сторону. Наверное, эта комната предназначалась для Джейн. А ее по ошибке заперли где-нибудь с бочкой яблок.
Тут от двери послышался какой-то тихий звук, заставивший его прекратить расхаживать туда-сюда. Кто-то подсунул в щель внизу свиток пергамента.
Ги проворно подхватил его, развернул и сразу распознал знакомый почерк жены. Сердце его забилось сильнее. Раньше ему никогда не случалось получать любовных писем, и хотя он смутно понимал: это первое послание, скорее всего, станет и прощальным, внутри у него родилась какая-то дикая надежда – надежда прочесть о глубоких чувствах, которые она испытывает к нему на самом деле.
«