Брин Гринвуд – Мимо открытых окон (страница 6)

Как бы то ни было, газета вышла в Мехико и попала туда, где я находилась. Доказательство от похитителей, что заложник жив? Родители получили фотографию своего окровавленного и до смерти напуганного ребенка рядом со свежей газетой? Сумку с грязной одеждой я отнесла в прачечную, а газету и гильзы спрятала в глубине своего стенного шкафа. Я не знала, какую пользу эти улики могут мне принести, но решила сохранить подтверждения того, что пришлось пережить мальчику.

Исабель, судя по всему, не собиралась приносить еду, поэтому я взяла из своей комнаты стаканчик с водой и остатки булочки со своего подноса. Мальчик съел булочку в три укуса и осушил стаканчик. Под ногтями у него осталась засохшая кровь, которую мне не удалось отмыть.

– Tú vienes de México?[1] – попыталась я разговорить его.

Он помотал головой. Может, он говорил по-испански, а может, просто узнал слово «México».

Я догадывалась, что мне полагается сделать дальше: уложить его спать и запереть дверь на засов. Я должна была стать его тюремщицей, как Исабель была моей. Но я не смогла. Не выключая света, как я сама поступила в первую ночь, я уложила ребенка в постель. Потом легла рядом и натянула на себя край одеяла.

– Знаю, ты напуган, – проговорила я. – И очень тебе сочувствую. Нам надо просто подчиняться правилам, и все будет хорошо.

Затем я повторила это на испанском, французском, корейском и немецком. Мальчик не ответил, но позже, когда я уже думала, что он заснул, прошептал:

– Soy Nestor.

– Te llamas Nestor?

– Sí.

– Encantada, Nestor. Soy Beatrice.

– Encantado, señora[2].

Больше мы не разговаривали, но я заснула с облегчением от мысли, что смогу с ним общаться.

Я проснулась оттого, что надо мной стояла Исабель, держа руку в кармане. Нестор спал, положив голову мне на руку. Я подняла другую руку, зная, что не могу защитить себя, но желая защитить хотя бы его.

– Тебе не полагается быть здесь. Ты должна спать в своей комнате, а он в своей. Иначе снова будешь сидеть под замком, – заявила Исабель.

– Мальчик вчера был напуган. Я не хотела оставлять его одного.

– Ладно, няня, но отныне каждый спит в своей комнате, не то я тебя запру.

– Хорошо.

Каждый день новое правило.

– Завтрак в столовой.

В тот день началось наше существование в строгом режиме.

Каждое утро Исабель будила меня через интерком. Не имея часов, я знала только, что наступило утро. Завтрак прибывал в кухонном лифте-подъемнике, встроенном в деревянный шкаф в столовой. Нестор, если его попросить, мог умыться и одеться самостоятельно, а после завтрака мы шли в класс.

В течение дня я изо всех сил старалась его отвлечь. Мы рисовали, играли с единственной имевшейся у нас колодой карт в «Старую деву» или «Рыбалку». Говорили в основном по-испански, но мальчик оставался замкнутым. Стоило ли удивляться: его похитили. Я была в постоянном напряжении, ожидая, что в любой миг явятся мордовороты, снова засунут Нестора в сумку и увезут. Для похищенного ребенка, рассуждала я, это будет счастливый исход: его родители заплатят выкуп, и он вернется домой. Но я не знала, что стало бы счастливым исходом для похищенной няни.

Днем мы занимались тем, что Нестор называл calistenia[3]. Чаще всего это означало йогу или танцы. В классе мы обнаружили старый переносной проигрыватель и несколько десятков пластинок, включая альбом «Битлз» и комплект из трех дисков под названием «Danza Folklorica de la Pampa Uruguaya»[4]. Под них мы танцевали милонгу и бачату. Даже без музыки я могла повторить свой первый танцевальный номер, который исполнила в старшей школе под песню «Свободные девчонки»[5], выучив движения по видео на «Ютубе». Танцуя, мы ощущали нечто вроде счастья, которое, впрочем, никогда не длилось долго.

В другое время calistenia означала упражнения, которые мы разучили по книге, изданной для армиии США в 1954 году. Бывало, что вместо этого мы бегали туда-сюда по коридору, пока Исабель не начинала орать в интерком. Она могла раздражаться сколько ей угодно, но нам требовалась физическая активность, а на улицу нас не пускали. Особенно когда через несколько недель дни стали короче и нам с Нестором нужно было достаточно утомиться к вечеру, чтобы заснуть. Но даже в этом случае сон не был гарантирован, поскольку нам обоим снились кошмары.

Нестор постоянно просыпался с криком «Auxilio!»[6]. Впервые услышав, как он зовет на помощь, я выскочила из кровати и побежала по коридору, решив, что с мальчиком что-то случилось. Он сидел в постели, бледный и дрожащий. Ему требовалась не помощь, а утешение.

– Хочешь рассказать мне, что произошло? – спросила я, но только через несколько ночей он решился открыться.

– Их расстреляли. Убили. – По-испански он использовал слово asesinaron, которое имеет оттенок «по заказу или по политическим мотивам».

– Кого?

Он помотал головой.

– Кого убили? – попыталась узнать я.

Его водителя и двух охранников – вот чья кровь впиталась в одежду Нестора. Троих мужчин застрелили прямо у него на глазах; они погибли, защищая его. Потом Нестора усыпили и сунули в сумку. Этот кошмар и будил его по ночам: стрельба, кровь, сумка. Я утешала мальчика как могла, одновременно понимая, что способна защитить его не лучше, чем двое специально обученных охранников.

Постепенно, по кусочкам, кошмар за кошмаром, я узнала, как Нестор оказался здесь. Я заключила, что он из состоятельной семьи – кто же будет похищать сына бедняков? Он учился в частной школе в Каракасе, и его отец работал на венесуэльское правительство. Это все, что знал Нестор: Papá работает на правительство. Я, насколько было возможно, восполняла пробелы в истории, но не могла понять, почему похищение тянется так долго. Почему за Нестора до сих пор не заплатили выкуп?

Однажды ночью в октябре, когда Исабель разбудила меня, я, кажется, получила ответ.

– Подними мальчишку и одень в костюм, – велела она через интерком.

– Зачем? – Сердце яростно заколотилось: я не была готова к новым событиям.

– Тебя это не касается.

Мне хотелось закричать: «Как же не касается, когда это моя жизнь? Я ведь тоже здесь!» – но я не произнесла ни слова.

«Закрой рот и делай, что тебе говорят», – твердил мой отец. Взрослым он внушал то же самое в более дипломатичных выражениях, но я была ребенком, и со мной он не церемонился. Как и Исабель. В некотором смысле к этой ситуации меня готовили с самого детства. Я умела молчать и подчиняться правилам, но боялась неизвестного. Перемена в нашем с Нестором режиме могла означать что угодно. Но я на сто процентов была уверена, что эта неизвестность не сулит ничего хорошего.

Глава шестая

Одевшись и успокоившись, я пошла к Нестору в комнату и разбудила его.

– Уже утро? – спросил он.

– Нет, но Исабель велела нам одеться. Наверно, мы куда-нибудь поедем. – Я говорила «нам» и «мы», чтобы не слишком пугать подопечного, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Будь моя воля, я поехала бы с ним куда угодно.

Темно-синий костюм покроем напоминал школьную форму. Он висел в шкафу в комнате Нестора со времени его приезда, но мальчик никогда его не надевал: костюм был великоват. Когда Нестор оделся, я протерла ему лицо мокрой салфеткой, причесала и надела галстук. Как только мы подошли к двери лестницы, Исабель открыла ее.

Впервые ступив на площадку, я увидела, для чего предназначалась камера слежения в коридоре. На стене с внешней стороны был установлен небольшой черно-белый монитор, чтобы Исабель могла видеть нас, прежде чем откроет дверь.

Когда мы спускались по ступенькам, Нестор заплакал. Мне тоже хотелось плакать, поскольку я не знала, к чему готовиться. Лестница вела в длинное, выложенное плиткой фойе, где нас ждали мордовороты. Нестор вцепился мне в руку и попытался спрятаться за меня, а я не знала, чего боюсь больше: веселой улыбки Лазло или акульих глаз Густава.

Исабель привела нас в сдержанно оформленную столовую с пустыми буфетами, длинным столом и стульями с высокими спинками. Как только мы вошли, она закрыла тяжелую раздвижную дверь. На мгновение мы оказались отделены от мордоворотов. На одном конце стола стоял ноутбук, и Исабель усадила перед ним Нестора. Сама она села на стул справа от него, а я без приказа села слева, чуть в стороне.

– Тебя не должны ни видеть, ни слышать, – рявкнула мне Исабель. – Ты меня хорошо поняла?

Я кивнула. Она нажала несколько клавиш на ноутбуке, и на экране появился одетый в костюм мужчина с темными волосами, седеющими на висках. В правом верхнем углу находился серый квадрат с силуэтом человека.

– Как обещали, – произнес неизвестный голос позади пустого квадрата.

– Нестор! Hijo![7] – воскликнул мужчина в костюме.

– Papá! – Нестор, который только что успокоился, снова заплакал.

– Como estas? Estas bien? Estas a salvo? – Отец Нестора тоже боролся со слезами.

– Sí, Papá.

– Tú ves bien. Te ves saludable. Tú estás comiendo bien?

– Sí, Papá. Y…[8] Я говорю по-английски с Беа…

Исабель нажала на кнопку выключения звука и покачала головой. Нестор нервно сглотнул.

– Tutora[9]. Твоей учительницей, – шепнула я. Испанское слово «няня» выпало у меня из головы.

Когда Исабель выключила звук, отец Нестора нахмурился. Я кивнула мальчику, чтобы он продолжал.

– Я… Я учу английский с твоей… моей учительницей.

– Это хорошо. Молодец, что усердно занимаешься. – Отец Нестора без труда перешел на английский. – Какая она, твоя учительница?