Брин Гринвуд – Мимо открытых окон (страница 5)

– Бог в помощь! – крикнула я, выбрав это приветствие вместо «помогите». «Помощь» и «помогите» – однокоренные слова. – Я здесь, наверху! Здравствуйте!

Он повернулся и поднял голову. Увидев меня, снял бейсболку и улыбнулся. Светлые, подстриженные под бокс волосы примялись под кепкой. Я прикинула, что он примерно мой ровесник, максимум двадцать пять лет.

– Привет. Я Беатрис Медоуз. А кто вы?

– Салют, Беатрис. Я садовник.

Я не случайно назвала ему свое полное имя, а он явно не случайно вообще не назвал своего.

– Ты здесь живешь?

– Ага, над гаражом. – Он указал на юг, но я ничего не разглядела за деревьями. – Так что, не иначе будем видеться.

– Ты мне поможешь?

Он определенно хотел что-то сказать, но тут я услышала, как под моим окном открылась дверь.

– Уже заигрываешь с ней? – спросила Исабель.

– Просто болтаем, – ответил садовник.

– Твоя работа – стричь лужайку, а не болтать.

– Да брось, нельзя винить ее за то, что ей скучно, когда она заперта там, как Рапунцель.

Спина у меня похолодела, словно по ней пробежали пауки. Он знал, что я узница.

Через несколько минут Исабель сказала в интерком:

– Полагаю, ты готова завтракать.

– Косилка разбудила меня.

Ответа не последовало, но я пошла садиться за стол, поскольку обычно внезапное молчание означало, что она везет мой поднос.

Войдя в комнату, Исабель ничего не сказала, так что и я не раскрыла рта. Я уже знала, что она не любит, когда я ей улыбаюсь, или справляюсь, как у нее дела, или говорю «доброе утро». Фокусы – вот что она об этом думала, и отчасти была права, потому что попытки подружиться со своей тюремщицей не могут быть искренними. Проведя неделю в неволе, я выяснила, что стокгольмский синдром понимается совершенно неправильно. Он проявляется не в том, что ты начинаешь испытывать чувства к своему похитителю. Нет, ты начинаешь понимать: твое существование, выживание, счастье, безопасность, здоровье – абсолютно всё – зависит от того, насколько хорошо ты научился читать настроение человека, который держит тебя в плену. Я пыталась раскусить Исабель, изучить, что ее злит, как я могу если не расположить ее к себе, то хотя бы умерить враждебность. Я нуждалась в общении, а она была единственным человеком, с которым я контактировала.

– Его зовут Эйден. Он тебе не друг. И ничем не поможет. – Последнее слово прозвучало с презрением.

– Ладно. Спасибо за завтрак.

Это ей тоже не понравилось, однако я решила держаться вежливо, даже если она того не заслуживает. В душе я старалась быть столь же любезной, как с виду, но Исабель усложняла мне задачу. После ее ухода я сняла крышку с подноса. Яйца бенедикт, фруктовый салат и булочка с корицей. Без кофе. Я уже просила его и получила отказ, но в остальном еда была хорошей. Интересно, готовит ли Исабель на свой вкус или следует установленному меню. Но спрашивать я не собиралась. Как и садовник Эйден, Исабель не была мне другом. И не собиралась помогать мне.

Глава пятая

Спустя два дня, едва я легла спать, снаружи донеслись шорох затормозившей машины и мужская перебранка. Вскочив, я побежала в столовую, чтобы выглянуть в окно на передний двор. На подъездной дороге был припаркован черный джип. У заднего борта стояли двое мужчин, один из них – мордоворот, которого я видела в первую ночь. Второй был коротышкой, а значит, это не Эйден, а кто-то еще. Он курил, пока бугай доставал из багажника большую спортивную сумку.

Через несколько минут после того, как оба вошли в дом, на лестнице раздались голоса. Я метнулась в свою комнату и закрыла дверь. В коридоре раздался голос Исабель:

– Он воняет мочой.

– У него теперь есть няня, так что это не твоя проблема. – Еще один мордоворот. Его акцент отдаленно напоминал бостонский. Про себя я назвала его Лазло.

– Нехилая берлога. Вот как я собираюсь выбиться в люди. Меньше разъездов, больше бизнеса, – с усмешкой произнес другой мужчина. В его выговоре слышалось что-то восточноевропейское, но давно потускневшее. Я решила назвать его Густавом.

– Этот дом – помойка. А для бизнеса у тебя мозгов не хватит, – отрезала Исабель.

Обычно она два раза быстро стучала в дверь, но сейчас по ней шарахнули с такой силой, что запоры задребезжали. Я оцепенела, боясь выходить. Здесь, в отличие от всех других мест, где я бывала, неожиданное не просто пугало, а внушало ужас. Мне был известен только порядок приема пищи, а об остальном я не имела представления.

– Выходи, Трикси! – крикнула Исабель.

Когда я выглянула за дверь, трое тюремщиков сгрудились вокруг спортивной сумки. Исабель была в своем обычном наряде, а бугаи в одинаковых спортивных костюмах «Адидас», словно принимали участие в мафиозных олимпийских играх. Густав был лишь немногим выше меня и так бесстыже ощупал мою фигуру глубоко посаженными глазами, что я посетовала про себя, почему не переодела пижаму.

Дело было не в том, что я не знала настоящих имен Лазло и Густава: я и не хотела их знать. Хотя Исабель била меня электрошокером, ее я не боялась, но эти двое внушали нешуточный страх. Под спортивными куртками я заметила очертания пистолетов.

– Отнеси это в соседнюю комнату. – Исабель указала пальцем, куда именно.

Лазло взял сумку и сделал, что было велено. Выйдя из комнаты, он остановился и посмотрел на меня.

– Беатрис, да? – спросил он, улыбаясь из-под густой щетины. – У нас не было возможности познакомиться, когда я тебя забирал. Меня…

– Закрой рот, – рявкнула на него Исабель. – У нее здесь другая работа.

Я старалась не думать о том, что это может быть за работа. Лазло еще какое-то время улыбался мне, словно мы мило перешучивались. Меня чуть не вырвало, когда я поняла, что он, скорее всего, заносил меня сюда без сознания. Затем, не говоря ни слова, он направился к лестнице, но Густав остался стоять, уставившись на меня, пока Исабель не шуганула его. Когда оба удалились, она сказала:

– Ну, вот твой ребенок. Судя по запаху, его нужно выкупать. Свежая одежда в его комнате.

– Мой ребенок? Что это… – Меня вдруг пронзило ужасное понимание того, что она имела в виду. – В сумке малыш? Они сунули ребенка в сумку? Он там…

Я хотела спросить, не задохнулся ли он там. Жив ли он. Но вместо этого рухнула на пол рядом с сумкой и дернула молнию, и оттуда ударил еще более густой запах рвоты и мочи. Внутри, свернувшись как цыпленок в яйце, лежал мальчик лет шести или семи. Влажные черные волосы прилипли ко лбу, на шее и вороте рубашки засохла кровь. Приложив руки к его щекам, я ощутила тепло. Задержав дыхание, я дождалась, пока ребенок начал делать вдохи и выдохи.

– Кто он? Откуда? – спросила я, стараясь говорить спокойно, чтобы Исабель не отмахнулась от меня, как от истерички.

– Не мое дело. И не твое. Хватит задавать вопросы, приступай к своим обязанностям.

Как только она ушла, я включила верхний свет и снова села на пол.

– Все хорошо, – произнесла я, пытаясь подбодрить хотя бы себя.

Глаза у мальчика под веками слегка двигались из стороны в сторону. Он только притворялся, будто спит.

– Привет. Меня зовут Беатрис. А тебя?

Он молчал, поэтому я повторила то же самое по-испански, по-французски, по-корейски и по-немецки. Потом на русском и на китайском языках, хоть и не представляла, что буду делать, если он ответит: два последних языка я изучала всего по семестру.

Наконец мальчик открыл глаза и заморгал, ослепленный светом.

Я потянулась к нему, намереваясь взять за руку, но он свернулся еще крепче, как будто ожидал удара. Я отпрянула, а потом снова наклонилась к нему, уже с большей осторожностью. Когда мальчик немного расслабился, я медленно протянула ему руку. Он принял ее, и я помогла ему встать. Теперь он стоял передо мной, дрожа и чуть не плача.

– Прости. Я не… я не знаю, почему ты здесь. Я даже не знаю, почему я сама здесь. Но я тебя не обижу. Хочешь принять ванну? Можешь помыться и переодеться в чистое.

Я повторила это еще на нескольких языках. Он не отвечал, но и не сопротивлялся. Я проводила его в ванную, которая была оформлена как зеркальное отражение моей: голубая плитка, зеленая сантехника, клетчатые сине-зелено-золотые обои.

Когда ванна наполнилась, я задумалась, как подступиться к задаче. Я никогда не купала ребенка и вообще понятия не имела, как быть няней. Мальчик раскачивался на месте и, кажется, не собирался мне помогать. Для начала я сняла с него грязную одежду и проверила кожу там, где были пятна крови. Все его тело покрывали синяки и ссадины, включая два лиловых следа на бедре. Кое-где кровь пропитала одежду насквозь, но ран в тех местах не было. Эта кровь принадлежала другому человеку. На ногах у него были только носки. Я свалила грязные вещи на полу возле ванны и перенесла ребенка в горячую мыльную воду. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Все время, пока я его мыла, он сидел оцепенев и смотрел на меня.

Закончив процедуру, я завернула его в полотенце и усадила на край кровати. Как и было обещано, в ящиках комода лежала новая чистая одежда со срезанными этикетками. Я выбрала темно-синюю пижаму с динозаврами и вдела вялые руки ребенка в рукава, а ноги в штанины.

Потом я засунула окровавленную одежду в спортивную сумку. На дне лежала нарядная мальчиковая туфля, три гильзы от пули и пропитанная кровью мятая газета. Я вынула ее и развернула. Она называлась «Excélsior» и была отпечатана в Мехико. Слева вверху значилось: «Lunes, 4 de septiembre de 2017». По моим подсчетам, понедельник 4 сентября наступил бы завтра. Наверно, я пропустила день, когда меня похитили. Или два дня?