Бригита Райман – Вступление в будни (страница 13)
– Если он хочет напиться, не надо ему мешать.
– Я останусь, – заупрямилась Реха. – Я и так долго была взаперти. – (Любимые фотографии друзей, прохладных школьных коридоров и благоухающих клумб с розами – смытые двумя сотнями граммов водки.) Она засмеялась, жар прилил к ее щекам. – Что смотришь? Все нужно попробовать. Что тут такого?
Николаус подумал, что эта мудрость досталась ей от Курта, и строго сказал.
– Похоже, за тобой нужно присматривать больше, чем за Куртом.
– Вечно ты со своей моралью, – сказала Реха, нахальным жестом перекинула косу через спину и отвернулась, а Николаус пошел за ней.
Они протиснулись через ряды столов. В зале стало очень шумно, возбужденные алкоголем голоса спорили и кричали, один пел:
– У нее в крови динамит…
Кто-то бросил в Реху подставку для кружек. Она обернулась и увидела черноволосого слесаря. Он был пьян и попытался обнять ее за талию.
– Руки убери! – прорычал Николаус.
– Хочешь выйти? – отозвался слесарь. Он встал, пошатываясь, его глаза вызывающе блестели.
Николаус напряг мышцы, его накопившаяся тупая ярость теперь обратилась против слесаря. Он был на голову выше него и не понимал, насколько опасным может выглядеть его сонное мальчишеское лицо. Он сказал:
– Не подходи к девушке, мелочь, а то выбью из тебя все!
Слесарь отошел.
– Не знал, что это твоя куколка.
– Теперь знаешь, – сказал Николаус и подумал: «По крайней мере, для защитника я достаточно хорош. Дурак! Я считаю драки глупой затеей, но ради Рехи я бы подрался со всеми, с кем угодно».
Курт уже сделал заказ для остальных:
– Мой ответ вам.
– Мы не ради этого, – откликнулся студент Мевис. Он шепелявил языком, когда говорил; его по-детски круглое лицо становилось темно-красным, когда кто-нибудь пристально смотрел на него в течение некоторого времени. Дисциплинарное взыскание привело его на комбинат. Но, как он рассказал любопытному Курту, он хорошо устроился в своей бригаде. – Они меня перевоспитали. – Он покраснел, когда увидел недоверчивую улыбку Курта. Сильно шепелявя, он быстро добавил: – Не понимаю, почему это считается наказанием.
Шах застал дни
– В те времена… – начал он, каждая его история начиналась с «в те времена», как будто все это уже было частью истории, и в его голосе звучали гордость и жалкое превосходство старого строителя над тремя новичками. – В те времена здесь еще ничего: не было ни улиц, ни домов, вы, юнцы, даже не сможете себе это представить, – продолжил ветеран Шах. Ему было двадцать три года. – Здесь, в гостинице, находился штаб строительства, а на сцене – отдел кадров. Два приятеля привезли первый мешок цемента на велосипеде из Шпремберга. В то время каждый мог купить у своего бригадира кубометр земли за пинту пива.
Шах не знал имени своего отца. Его мать забирала у него все до последнего пенни из его зарплаты и пропивала их со своими друзьями. На следующий день после своего восемнадцатилетия Шах ушел – худой мальчик, ужасно одетый, отягощенный серыми образами слишком раннего горького опыта. Он был недоверчив и робок; его словно магнитом притягивала крупная строительная площадка, сначала он искал только заработок и вещи, которые можно было бы купить за деньги: кожаную куртку, кроссовки, мотоцикл.
Потом он стал искать людей и нашел девушку, которая осталась с ним, он встретил мастера Хаманна, и тот не стал облегчать ему жизнь: он возложил на Шаха ответственность, ставил перед ним сложные задачи, которые разжигали его глупые амбиции. Шах начал учиться. Сейчас он учился в техникуме. Несколько недель назад он стал кандидатом партии.
– …в те времена, – рассказывал он, – можно было легко попасть в плохую компанию. Многих уже уволили. Были те, кто хотел заработать много денег легким способом, которые переходили с одного рабочего места на другое и снимали сливки… А в день зарплаты брали проституток – извини, девочка, но я скажу все как есть, – и они вытаскивали деньги из карманов приятелей, тут такое можно было увидеть, тебя бы оставили без сапог. И все же… Иногда я еду по Ф-97 и говорю себе: «Шах, ты бы не поверил тогда, когда сюда привезли первый агрегат, что за четыре года здесь так все изменится». Мы изменили эту землю. Мы изменились сами. – Он задумчиво водил по столешнице желтым от никотина указательным пальцем и говорил: – Понимаете, мы сами стали лучше.
Студент беспокойно ерзал на стуле.
– Шах… Нам стоит идти. Хаманн не любит, когда опаздывают на работу.
– Да плюнь ты на Хаманна! – воскликнул Курт. Его злило, что бригадный Наполеон, по-видимому, вторгается в личную жизнь каждого. – Пусть злится, мне все равно.
Шах удивленно приподнял светлые брови.
– Хаманн никогда не злится. Я знаю его три года и не слышал от него ни одного грубого слова.
– Это не потому, что мне с ним плохо, – сказал студент, он не стал раскрывать, что записал на первой странице своего дневника список хороших решений, который он назвал своей «Программой исправления», и пунктуальность была на третьем месте в этой программе.
Затем они оба ушли. Шах был в очень узких черных штанах с заклепками и походкой напоминал некоторых современных бездельников, которые старательно имитируют усталую небрежность западного полусвета. Курт посмотрел ему вслед и сказал:
– Странно, он выглядит таким хулиганом.
– Внешность обманчива, – язвительно отметила Реха.
Николаус больше не пил. Легкое головокружение, которое раньше путало его мысли, отступило, теперь ему было стыдно вспоминать разговор со слесарем. Он сидел за столом, приподняв локти, и, отрезвленный и подавленный, наблюдал за лицами, плавающими в дыму, раскрытыми ртами, за теми четырьмя в углу, которые швыряли свои пустые пивные бокалы под стол, за дряхлым стариком, которого огромный каменщик, поющий, нес по залу, и подумал: «Почему все так, и когда это закончится? Стоп, не строй из себя моралиста! – приказал он себе. – Не плачь о своих прекрасных романтических идеях и помни, что здесь находится лишь малая часть людей, которые строят комбинат. Те же самые люди, которые выполняют план в течение дня и перевыполняют норму, они хорошие работники, в сто раз лучше тебя самого… Это так трудно принять».
Еще более трудным для рассудительного Николауса было понять превращение двух его спутников, которые в первый же вечер уже сбросили воображаемые оковы своего воспитания, уже опьяненных предвкушением будущих приключений, и вкус этих приключений будет у них во рту весь следующий день. Курт обнял Реху за плечи, разломил плитку шоколада на узкие полоски и сунул ее девушке в рот, так что кончики его пальцев коснулись ее губ. Они рассмеялись, и Николаус, не поняв их яркого веселья, подумал: «Они притворяются, будто я пустое место… Мне лучше уйти».
Но он продолжил сидеть и положил ладонь на рюмку Рехи.
– Тебе хватит.
– Рехе не нужна нянька! – воскликнул Курт. – Ты можешь идти.
– Мне не нужна нянька, – с трудом повторила Реха. – Я абсолютно трезвая… Абсолютно. – Ее лицо горело, глаза стали раскосыми от смеха, темные пряди волос свисали на лоб.
Она попыталась встать, но зал начал кружиться, отвратительно медленно, стены наклонились, она смутно подумала: «Пьяная… Я пьяная?» Ей показалось смешным, что она могла быть пьяной, ее не заботило, что другие увидят ее пошатывающейся, с растрепанными волосами; судорожная застенчивость покинула ее («Чего я раньше боялась?»), и жизнь показалась легкой и приятной.
– Ребят, у меня все под контролем. – Перед глазами появились два Николауса. – Отпусти меня… Курт! – Она упала на плечо Николауса.
Курт стоял на стуле с воображаемой гитарой в руке, он пел «Rock around the clock» и пританцовывал.
Николаус стащил его со стула.
– Пошли! – Он прижал руки Курта к телу и потащил его к двери.
На улице Реху стошнило.
Нянька Николаус отвел их в общежитие, чувствуя себя обязанным и проклиная их, чего обычно не случалось с ним.
Он усадил бледную Реху на ступеньки и отвел Курта в его комнату.
Гериберт, одетый в полосатую пижаму, открыл дверь и был не рад тем, кто стоял на пороге. Затем он заметил, что Николаус был абсолютно трезв, и помог ему уложить Курта в постель. Они сняли с него ботинки. Курт тут же уснул, красивое лицо стало желтоватым и опухшим.
– Этот кузнечик, – сказал Гериберт. Он мрачно запустил обе руки в спутанные рыжие волосы. – Даже слова из него не вытянешь… Отличное начало для выпускника школы!
– Я был бы признателен, если вы завтра разбудите его, – попросил Николаус, внезапно он почувствовал себя истощенным.
– Можешь не сомневаться, уважаемый, вытащу его, если нужно будет. – Они оба посмотрели на спящего Курта, и через некоторое время Гериберт сказал: – Он еще доставит нам хлопот.
Николаус протянул ему руку.
– Мне пора, – пробормотал он. – Я еще должен отвести его девушку домой. Она сидит там, внизу, и ей очень плохо.
Гериберт внимательно посмотрел на парня и покачал головой, этот громила понравился ему. Он сказал:
– Послушай совет опытного человека, мальчик мой. Порядочность может перерасти в глупость.
Николаус смущенно пожал плечами и ничего не сказал в ответ. У двери он обернулся. В его добрых голубых глазах еще теплилась та неистовая энергия, которая наполняла его в пути, на ночной проселочной дороге и в раскачивающемся автобусе, между его стонущими, задыхающимися товарищами.