Бригита Райман – Вступление в будни (страница 12)
– Но я не собираюсь становиться инженером. Я буду художником.
– И куска хлеба не получишь, – проворчал Леманн.
Больше они не разговаривали друг с другом. Николаус хотел бы попросить перерыв. Его руки болели, он подумал: «Сегодня вечером я не смогу держать даже карандаш…» Его пальцы, казалось, сильно увеличились и огрубели за последние несколько часов, но он решил, что сейчас не время жалеть себя. Он старался не думать о том наброске портрета, который, возможно, он начнет сегодня вечером; он старался думать только об этой ржаво-коричневой опоре вместо недостижимого оттенка красного дерева, оттенка волос этой девушки.
Не его вина, что в тот день с ним случилось еще одно несчастье – именно на глазах у мастера, который совершал свой второй обход цеха. Крепкая рукоятка раскололась, и молоток ударился о землю в шаге от Николауса. Николаус с удивлением посмотрел на рукоять и сказал:
– Мне повезло! – Потом он испугался, увидев внезапно раскрасневшееся лицо Леманна.
Затем подошел мастер, ударил ногой по молоту и сказал:
– Эта игрушка весит пятнадцать футов. – На этом для него инцидент, казалось, закончился, и он обратился к Леманну: – Опоры нужно установить сегодня.
Справитесь?
Леманн молчал.
– Так что? – спросил Хаманн. – Ты на уксусной фабрике, что ли?
Леманн указал широким черным большим пальцем на Николауса.
– Справимся? С этим недоумком? – Николаус покраснел. Леманн грубо добавил: – Пусть кистью махает, а не молотом.
– Глупости, Карл. – Хаманн некоторое время наблюдал за ними, он подумал: «Парень прикладывает слишком много сил». Он облизнул губы и сказал своим самым любезным тоном: – Покажи ему пару хитростей, Карл. А если не можешь… я передам парня Альфреду Траппу. Согласен?
Он задумчиво покрутил сломанный молоток, давая Леманну время проглотить таблетку.
– Рукоятка никуда не годится.
– Глупости, – прорычал Леманн, и мастер понимающе кивнул.
– Как хочешь, Карл. – Он задумчиво водил пальцем по месту разлома.
Николаус стоял, опустив руки, потный и виноватый, и вдруг Хаманн схватил его узкие, тонкокожие руки и, повернув их ладонью вверх, насмешливо сказал:
– Смотри, какой герой!
Ладони были покрыты беловатыми пузырями, а между большим и указательным пальцами кожа лопнула и кровоточила.
Леманн со странным выражением уставился на руки Николауса и через некоторое время сказал:
– Я же говорил, он ненормальный.
– Пошли в «Шварце Пумпе»? – скомандовал Курт. И бросил Николаусу: – Ты тоже приглашен.
– Не могу.
– Да перестань! Когда у меня есть деньги, я трачу их даже на друзей, – сказал Курт, и это не было преувеличением – он был щедрым, потому что мог себе это позволить. В школьные годы он часто приглашал домой своих поклонников – разумеется, только когда его отец был в командировке – и устраивал шумные вечеринки, дикие танцы под рок-н-ролл с вином и коньяком, его мать уходила к себе, не подозревая, как безобидно развлекались
Но здесь не было зоркой матери, и ближе к вечеру здесь дул резкий воздух неограниченной свободы, как считал Курт, и он был полон решимости ее испытать. Он был настроен еще более решительно, потому что другой человек, претендующий на роль своего рода наставника, снова попытался встать у него на пути и предостерегающе поднял указательный палец, этот чертовски скучный учительский указательный палец.
Около душа всех троих поймал Хаманн и сказал:
– Возможно, вам будут предлагать проставиться, обмыть ваш первый рабочий день. У нас все еще есть те, кто любит перевыполнять планы пивоварни. Не позволяйте им вытащить деньги из вашего кармана.
– Ни гроша не вытянут, начальник, – искренне сказал Курт, но его раздражало, что толстяк пытался поучать его после рабочего дня. Теперь он действительно постарался убедить остальных сходить в «Шварце Пумпе».
В гостинице был большой, очень высокий зал, заставленный столами и стульями; рядом со стойкой на корточках стояла серебристого цвета печь. Воздух был густой и серый от сигаретного дыма, большинство гостей составляли молодые люди: каменщики, машинисты в заляпанных маслом комбинезонах и пьющие плотники с огромными пуговицами на черных куртках. Несколько цветастых рубашек выделялись на черновато-голубом фоне.
Они сели за стол около выхода. Курт заказал черный кофе и водку. Он поднял рюмку.
– Выпьем за первый день, – сказал он и посмотрел на Реху. Девушка сморщилась, выпив крепкий напиток, от которого у нее на глазах выступили слезы.
– Я не привыкла к такому, – сказала она. – На школьных праздниках нам разрешалось только выпить немного ликера.
– Похоже, интернат – это какая-то тюрьма, да? – спросил Курт. – Лучший способ быстрее привыкнуть – выпить по второй.
Она хотела отказаться, с легким чувством вины подумав о Крамере (ах, эти прекрасные намерения под его кротким насмешливым взглядом), но не отказалась, как и после третьей рюмки водки, после чего окончательно забыла о своем чувстве вины; она почувствовала себя счастливой, безмятежная вуаль веселья скрыла от нее образ «замка», и она сказала:
– Сегодня я впервые не скучаю по дому.
«Скоро заскучаешь, бедная девочка, – подумал Николаус. – Если так пойдет и дальше, ты станешь довольно сентиментальной…» Все это время он молча вертел рюмку в руке. Он был очень подавлен. Он уже потерпел неудачу в первый день, и, конечно же, Карл был прав, когда называл его увальнем и ненормальным. Он слушал болтовню Курта вполуха и думал: «Еще полчаса, и он будет жаловаться на усталость от такой жизни».
– …но на самом деле я всегда был одинок, – сказал Курт. – Много приятелей…
– И приятельниц, – со смехом добавила Реха.
Курт пренебрежительным движением руки отмахнулся от напоминания о своих приятельницах; водка вызвали желание обо всем рассказать, и он продолжил:
– Слишком легко они появлялись в моей жизни. Скукота. С доставкой на дом, ах, черт возьми, родители все-таки глупые, они уверены, что мы в восемнадцать лет все еще верим в аистов…
Николаус поднял голову.
– Свинья ты.
– Хорошо, я свинья, – сказал Курт. Он наклонился над столом, и Николаус, смущенный и жалкий, увидел на лице парня выражение печали или даже отчаяния. – Ты думаешь, я не хотел бы быть таким же порядочным и хорошим парнем, как ты? Но вот что я тебе скажу: жизнь грязная, и куда бы ты ни пошел, ты пачкаешь руки.
Николаус взглянул на свои руки и как можно спокойней сказал:
– Может, грязи и много. Но ее можно убрать. Может быть, тебе больше всего нравится шнырять по вонючим углам.
– Хватит, – отрезал Курт. – Смени пластинку. Не люблю я спасателей.
– Ты просто пьян, – резко сказала Реха. – Сам не понимаешь, что говоришь. Плюнь на весь мир. С чего тебе все стало таким противным? Ты получишь все, что пожелаешь, и все это преподнесут тебе на блюдечке.
– Вот поэтому нет ничего скучнее, чем когда все достается так легко.
Ее глаза стали черными от гнева.
– Так и хочется тебя еще раз ударить.
– Спасибо. Мне хватило вчерашней пощечины.
«Боже, как здорово! Значит, вчера она ударила его», – подумал Николаус. Он представил себе эту сцену, и ему понравилось. Его настроение снова упало, когда он увидел, как Курт сжал запястье Рехи и улыбнулся ей, насмешливо и нежно.
– Я ведь могу исправиться, – сказал Курт. – Ты же веришь в это? Уверен, что они научили тебя этому в твоем интернате.
Она с серьезным видом кивнула.
Его голос вдруг зазвучал по-другому, настойчиво, с видимой искренностью; казалось, он забыл, что за столом сидит третий.
– Почему ты не хочешь попробовать, Реха? Мне нужен человек, который не будет соглашаться со всем, что я делаю… – прошептал он (и, как это часто бывает, сам уже не знал границы между ложью и правдой). – Я никогда так не влюблялся в кого-то. Но ты…
Николаус, красный от смущения, внезапно отодвинул свой стул и грубо сказал:
– Ты не можешь подождать с трогательными своими признаниями, пока я не уйду?
В этот момент официантка принесла поднос с тремя рюмками.
– Вам прислали с того столика. – Она указала большим пальцем, и трое только теперь заметили в нескольких рядах от стола двух парней со своей бригады, рыжеволосого студента Мевиса и худощавого широконосого Шаха, которого на самом деле звали Шаховняк.
– Они хотят, чтобы мы присоединились, – сказал Курт. – Пошли к ним.
Николаус взял Реху за руку.
– Пойдем лучше домой?
– Уже? – разочарованно спросила она. – Веселье только начинается. И потом, что делать с Куртом?