Бриана Шилдс – Заклинатель костей (страница 22)

– А почему ты не сказала об этом Саскии? – спросил Андерс. – Почему она не смогла ответить на вопрос Оскара о том, для чего тебе понадобились зелья?

– Я не сказала ей, потому что не хотела, чтобы она испытывала чувство вины.

– А из-за чего у нее могло возникнуть чувство вины?

Матушка перевела взгляд на меня и ответила не сразу.

– Дело в том, что это она сломала кость.

Эти слова полоснули меня, как нож, ибо она сказала их, словно обвиняя, словно не могла солгать.

Впервые после доведывания я поняла, что она держит на меня зуб за что-то, чего я даже не помню. И пока она давала дальнейшие показания, я сидела, не поднимая глаз. До того самого момента, когда Андерс вызвал для дачи показаний меня саму.

Говори правду так умно, как ты только можешь. Матушка сказала совету правду – кость сломалась, и она хочет срастить ее, – но она сказала отнюдь не всю правду. Она не упомянула о том, что придала костям дополнительную магическую силу. О том, что кость сломалась не после доведывания, а во время него. О том, что она пытается обмануть эту сломанную кость, заставив ее думать, что та находится внутри живого тела.

Матушка ответила на все вопросы так, будто ей нечего было скрывать, хотя на самом деле она много чего скрывала. К тому времени, когда она встала с кресла для допросов, даже мэтр Оскар выглядел так, словно ему было стыдно, что он ее обвинил.

Но я не такая, как матушка, и могу выболтать ее секреты. Рог дрожит у моих губ, когда я делаю мелкий глоток. Сыворотка правды так горька, что я давлюсь. Лучше бы я выпила ее залпом. Допив, я возвращаю керас Ракели. К моим щекам приливает горячая кровь, и я пытаюсь остудить их, прижав к лицу прохладные ладони.

– Ты готова? – спрашивает Андерс. Его голос доносится словно издалека – как будто он кричит со дна глубокой ямы.

Я киваю.

– Как тебя зовут?

– Саския. – Ответ срывается с моих уст сам собой, словно неожиданное чихание.

– Сколько тебе лет?

На сей раз я уже более готова к ответу. Секунду я молчу, но ответ рвется наружу. Это похоже на кашель, который я могу сдерживать до поры до времени, но который я не в силах удержать совсем.

– Семнадцать.

– Доведывание определило твоего суженого?

– Да.

– И кто это?

– Деклан.

– А у тебя есть от него секреты?

– Да. – Дав ответ, я сразу же соображаю, что мне не следовало так говорить. Надо было сказать: Я рассказываю ему не все, но уверена, что со временем это изменится. Краем глаза я вижу, как Деклан отводит взгляд.

Однако у меня нет времени обдумывать дальнейшие ответы, поскольку вопросы следуют один за другим:

– Когда тебе стало известно о пропаже костей твоего отца? Почему ты так часто ходишь в костницу? Знала ли ты, что твоя мать собирается делать с порошком из лошадиного копыта?

Затем звучит вопрос, на который я не могу ответить:

– Почему ты сломала одну из костей, которые использовались при доведывании?

На сей раз слова не срываются с моих уст сами собой. Это и удивляет меня, и вызывает облегчение. Это что-то вроде зуда, который прекращается, если не чесать. Наверное, я могу контролировать свой ответ потому, что полноценного ответа у меня нет.

– Не знаю, – отвечаю я наконец. – Думаю, это вышло случайно, и мне ужасно жаль. – Я перевожу взгляд на матушку, и она отвечает мне грустной улыбкой. Не знаю, искренна ли эта улыбка или предназначена только для отвода глаз.

Лицо Андерса смягчается.

– Уверен, что так оно и есть, – кивает он. – Сначала кость твоей бабушки, а теперь еще и это.

Меня охватывает печаль и увлекает в то темное место, куда меня затягивало так часто с тех пор, как умерли бабушка и отец. В последние годы слова, которые произнес Андерс, звучали в моем мозгу много раз. А теперь еще и это. А теперь еще и это. А теперь еще и это.

Не знаю, сколько еще поломок я смогу выдержать прежде, чем сломаюсь сама.

Деклан, Эйми и я идем по городу, погруженные в свои мысли. Мы слышим только стрекот сверчков и стук подошв наших ботинок по брусчатой мостовой. В общем-то мы направляемся к дому Эйми, хотя никто из нас особо не спешит.

Совет заслушал всех свидетелей, и теперь заседает без публики, обсуждая свои дальнейшие шаги. Хотя они и опросили кучу народу, бывавшего в костнице, им так и не удалось приблизиться к ответу на вопрос о том, кто унес кости моего отца.

События сегодняшнего дня пристали к моей памяти, как мох к камню.

Интересно, Эйми и Деклану сейчас так же боязно говорить, как и мне? Они тоже беспокоятся о том, что действие сыворотки правды еще не прошло и их секреты могут вырваться на волю, точно разнузданные и непривязанные кони?

– Хотите есть? – спрашивает Эйми.

Мы как раз проходим мимо таверны «Тибиа и фибула»[2], названной так в честь ее завсегдатая, который как-то раз так нализался, что упал и сломал себе обе эти кости. Я всегда удивлялась тому, что это заведение не разорилось, несмотря на свое несчастливое название, но, видимо, тем, кто топит печаль в крепком пойле, плевать. Вероятно, они считают, что удача и так от них отвернулась.

– Я не настолько голоден, чтобы есть в этом кабаке, – говорит Деклан. Из таверны выходит клиент, из открытой двери слышится пронзительный смех и доносится запах жаренного на огне мяса.

Эйми улыбается.

– Собственно, я имела в виду «Сладкоежку». – Она поворачивается ко мне. – Что скажешь?

Я едва не говорю ей «нет», но тут понимаю, что мне ужасно хочется чего-нибудь сладкого, чтобы перебить горечь последних часов, – это относится и к вкусу сыворотки правды, и к выражению глаз моей матери в те минуты, когда она обвинила меня в том, что я сломала бабушкину кость.

– Да, – хором говорим Деклан и я. Мы все смеемся, и напряжение немного спадает.

Мы доходим до конца улицы, миновав гостиницу «Белый дракон» и «Дом врачевания», в витринах которого выставлены сотни снадобий в бутылочках и склянках. Когда мы добираемся до кондитерской, Эйми открывает дверь, и до нас доносится восхитительный аромат.

Мы заказываем столько лакомств, что хватило бы и на десятерых, – крошечные сладкие булочки с начинкой из миндаля, кусочки поджаренного хлеба, обвалянные в сахаре и корице, сырные квадратики с ягодами черной бузины. Кондитер заворачивает все в полотно и слоями укладывает в маленькую ивовую корзинку, которую вручает Эйми.

– Приятного аппетита, – говорит он.

Эйми отвечает не сразу, и на лице ее написано беспокойство, как будто она боится сказать что-то не то. Затем наконец произносит:

– Спасибо.

Мы едим на ходу, доставая из корзинки, висящей на локте Эйми, очередной десерт, как только дожевываем предыдущий. Ибо, жуя, ты не говоришь.

Из наших трех домов ближе всего к площади дом Эйми. Это одно из самых приветливых жилищ во всем Мидвуде. Когда тепло, его дверь всегда открыта, и с кухни так пахнет свежевыпеченным хлебом, словно тебя приглашают войти. А из цветочных ящиков под окнами второго этажа по фасаду спускаются цветущие вьюнки. Когда мы были маленькими, ее дом и мой походили друг на друга. И в одном, и в другом жила любовь, жили наши матери, отцы, бабушки и дедушки, обожавшие своих внучек. Но потом мало-помалу мой дом опустел, и образовавшуюся в нем пустоту заполнила печаль, а дом Эйми остался таким же.

И теперь, когда я сравниваю их, у меня щемит сердце.

Когда мы доходим до парадной двери дома Эйми, день уже подходит к концу. Солнце заходит за горизонт, и по западному краю неба разливается оранжевый свет.

Прежде чем войти, Эйми поворачивается и обнимает меня.

– Прости меня, – дрогнувшим голосом говорит она.

– Полно, Эйми. Тебе не за что извиняться.

Но ее глаза наполняются слезами.

– Я говорила так, словно ты в чем-то виновата, хотя и знаю, что это не так. Но ответы выскакивали у меня сами, и я… ничего не могла с этим поделать. Не могла ни внести ясность, ни что-либо объяснить.

Я сжимаю ее руку.

– Я понимаю. Со мной все было точно так же. – Я оборачиваюсь и смотрю на Деклана, который отошел в сторонку, чтобы дать нам возможность поговорить один на один, и с подчеркнутым вниманием разглядывает овощи, растущие в огороде семьи Эйми. – Ты не делала ничего дурного. Но я понимаю, почему тебе хочется извиниться. Мне тоже нужно кое-что объяснить.

Эйми смотрит на меня с сочувствием.

– Ты просто сказала все как есть.

– Да, – соглашаюсь я, – но так еще труднее отболтаться.

Она переводит взгляд на Деклана, затем снова глядит на меня.

– Тебе придется рассказать мне, какие секреты ты от него скрываешь.