Бретт Лоус – Дом двух миров (страница 1)

Бретт Лоус

Дом двух миров

Настоящее произведение является художественным. Все персонажи, события, организации и описанные обстоятельства либо полностью вымышлены, либо представлены в авторской художественной интерпретации. Любые совпадения с реальными людьми – живыми или умершими, а также с существующими или существовавшими организациями, компаниями и событиями являются случайными и не имеют намеренного характера.

Глава 1. Коридор смыслов

В нашей московской квартире образца 1993 года воздух был густым и многослойным, как в плохо проветренной лаборатории, где одновременно проводят два несовместимых химических опыта. Он состоял из двух несовпадающих атмосфер, которые сталкивались в узком, заваленном старыми газетами «Вечерняя Москва» коридоре, создавая постоянный сквозняк невысказанных претензий. Для двенадцатилетнего меня этот коридор был нейтральной полосой, демилитаризованной зоной между двумя империями, каждая из которых претендовала на монополию на мою душу.

Справа, из комнаты матери, тянуло тяжелым, сладковато-тревожным запахом церковного ладана. Этот запах въедался в занавески, в обложки моих школьных учебников, даже в хлеб на кухне. Там, за плотно закрытой дверью, мама искала тишины. После того как в 1990 году вышел закон «О свободе совести», она, как и тысячи других представителей растерянной советской интеллигенции – бывших библиотекарей, младших научных сотрудников, корректоров, – бросилась в пространство православия, точно в ледяную полынью. Для неё вера не была догматом или набором ритуалов; она была убежищем от лязгающего снаружи мира. Мира, где привычные автоматы с газировкой сменились на подозрительные ларьки с «Юппи» и «Инвайтом», а уверенность в завтрашнем дне – на липкий, парализующий страх перед рынком, который казался ей преддверием апокалипсиса.

Мать превратила свою комнату в подобие кельи. На стенах – бумажные иконы в дешевых пластмассовых рамках, купленные в лавке у метро «Китай-город». Перед ними – постоянно теплящаяся лампада, чей неровный свет выхватывал из полумрака её лицо, ставшее за эти годы прозрачным и строгим. Она больше не читала мне сказки – она читала Жития святых, и в её голосе я слышал нежность, смешанную с тихим отчаянием.

Слева, из кабинета отца, доносился совершенно иной звук – мерное, гипнотическое щелканье кнопок магнитофона и сухой, уверенный голос диктора, вещающего о «клире» и «динамиках жизни». Папа, инженер-технократ, чей НИИ точного машиностроения рассыпался на дюжину мелких кооперативов по продаже болтов и китайских калькуляторов, не умел верить сердцем. Сердце казалось ему ненадежным инструментом, склонным к помехам. Ему нужен был метод. Ему нужен был алгоритм выживания в хаосе.

На его массивном дубовом столе, под лампой-пантографом, лежала «Дианетика» Лафайета Рона Хаббарда – пухлый том в кричаще яркой обложке с изображением извергающегося вулкана. Среди пыльных томов справочников по сопротивлению материалов и чертежей узлов этот фолиант выглядел как инопланетный артефакт, упавший в советскую квартиру из будущего, которое обещало быть технологичным, западным и беспощадно успешным.

– Это не религия, Леша, пойми ты своим детским умом, – говорил он мне, потирая покрасневшие от бессонных ночей глаза. – Это технология. Прикладная психология XXI века. Очистка разума от «энграмм» – тех ментальных шрамов, которые государство и воспитание десятилетиями вбивали нам в подкорку. Мы просто используем потенциал мозга, который раньше был в узде. Ты хочешь быть «преклиром» или хочешь управлять своей жизнью?

Отец верил в Е-метр так же истово, как мать верила в чудотворную силу мощей. Для него саентология стала продолжением кибернетики, которую он изучал в институте. Если мир сломался, его нужно починить. Если человек страдает – значит, в его программном обеспечении произошел сбой. Он часами сидел в наушниках, прослушивая лекции, которые обещали ему «состояние ОТ» – оперирующего тэтана, существа, способного контролировать материю, энергию, пространство и время.

А я стоял в коридоре. На полу лежал старый линолеум, протертый до дыр в тех местах, где родители чаще всего сталкивались лбами. В двенадцатилетнем возрасте я еще не знал слов «прозелитизм», «когнитивный диссонанс» или «самоидентификация», но я кожей чувствовал, что истина в нашем доме больше не живет. Она была разделена надвое, как Берлинская стена, и каждая сторона строила свои укрепления.

По вечерам, когда по телевизору шли новости о расстреле Белого дома или очередном падении курса рубля, в коридоре разыгрывались настоящие баталии.

– Ты тащишь ребенка в средневековье! – гремел отец, выходя из кабинета с томиком Хаббарда. – Ты учишь его рабству, покаянию перед вымышленным дедом на облаке! Ему жить в мире компьютеров и свободного рынка, а не в монастыре!

– Твои «технологии» – это бесовщина! – отвечала мать, не выходя из комнаты, её голос доносился из-за двери тихим, но вибрирующим от праведного гнева потоком. – Ты продал душу американским шарлатанам за иллюзию успеха. Ты посмотри на себя – ты же как зомби, все деньги в этот «Центр» относишь!

Я уходил на кухню, включал радио на полную громкость, чтобы не слышать этой войны, и смотрел в окно на серые коробки Черемушек. Там, в других окнах, люди тоже сходили с ума: заряжали банки с водой у экранов телевизоров под пассы Кашпировского, записывались в «Белое братство» или просто молча пили дешевую водку, глядя на руины своей прошлой жизни.

Мой детский мир был расколот пополам. Я научился быть двуликим. С матерью я смиренно опускал глаза и знал, когда нужно перекреститься. С отцом я делал вид, что понимаю графики «выживания по восьми динамикам». Я стал экспертом по мимикрии раньше, чем научился решать квадратные уравнения. Я искал ту точку, где эти две вселенные могли бы пересечься, но находил только пустоту в коридоре. Именно там, в этом пустом пространстве между ладаном и «Дианетикой», зародилось мое будущее призвание – страстное, почти болезненное желание понять: как человек выбирает, во что ему верить, когда вокруг рушится всё остальное?

Глава 2. Университет: скальпель и гербарий

Пять лет спустя, когда я подавал документы на философский факультет, на кафедру религиоведения, я искал не Бога и не технологию спасения. Пять лет спустя, когда я подавал документы на философский факультет, на кафедру религиоведения, я искал не Бога и не технологию спасения. Я искал инструмент понимания. Мне нужно было разобраться в природе той боли, которая окончательно развела моих родителей по разным городам и разным жизням.

Университет встретил меня запахом старого паркета, мастики и пыльных библиотечных фондов. Это был 1998 год – время, когда академизм в России казался убежищем от постсоветского религиозного и идеологического шума. Снаружи, у метро «Университет», Москва девяностых жила в многоголосии миссионеров, проповедников и активистов самых разных направлений. Внутри же университета царила ледяная, почти монастырская тишина объективности.

Мы изучали религию как гербарий. Профессора, часть которых ещё в советское время была связана с дисциплиной «научный атеизм», теперь в академической манере классифицировали гностические тексты, постановления Вселенских соборов и доктрины новых религиозных движений (НРД). Для них вера была прежде всего предметом анализа, – сухим цветком, пришпиленным булавкой к листу картона.

Моим наставником стал профессор Аркадий Ламберт. Его возраст казался ровесником самой теологии; он носил вечный твидовый пиджак, локти которого были протерты до блеска, и смотрел на мир через очки с такими толстыми линзами, что его глаза казались огромными и всевидящими, как у совы. Ламберт был легендой. Он пережил хрущевские гонения, застойное равнодушие и теперь с ироничной грустью наблюдал за «религиозным ренессансом».

Его лекции были интеллектуальным пиршеством. В аудитории, где из окон дуло (старые рамы не справлялись с московской зимой), он разворачивал перед нами панораму человеческого поиска.

– Коллеги, – произносил он тихим, лишенным эмоций голосом, – не дайте себя обмануть терминами. Вы заучиваете разницу между «филиокве» и «исихазмом», вы строите таблицы классификации культов. Но это лишь разбор мёртвой схемы. Религия – это не текст. Это то, что происходит с человеком, когда он понимает, что он смертен, одинок и бесконечно мал в этой холодной Вселенной.

Однажды, на семинаре по социологии религии, разгорелся спор. Один из студентов, ярый рационалист, утверждал, что все новые религии – это просто бизнес-проекты, созданные для изъятия денег у населения.

– Посмотрите на их бюджеты! – кричал он. – Это же чистый маркетинг, завернутый в метафизику.

Ламберт дождался, пока юноша закончит, и медленно снял очки.

– Вы правы в цифрах, мой друг, но вы абсолютно слепы в смыслах. Вы думаете, что человек меняет свою жизнь, отдает квартиру или идет на костер из-за удачного маркетингового хода? Запомните: люди приходят в религию за людьми, а не за догматами. Они ищут не «верную систему», а того, кто возьмет их за руку, когда им станет страшно. Религия – это психология, облеченная в миф. Изучайте не тексты. Изучайте того, кто их читает в три часа ночи, когда телефон молчит, а жизнь кажется ошибкой.