Брент Уикс – Слепящий нож (страница 111)

Капитан Черной гвардии Блейдман окинул ее взглядом: плащ не мог до конца скрыть ее кружевную сорочку, ее макияж, запах духов, уложенные волосы, припухшие от слез глаза. Секунду поколебавшись, он справился с удивлением и, очевидно, решил, что чем бы это ни было, оно может подождать.

– Общий сбор, Каррис. Ты нужна наверху – немедленно. Какая-то девчонка только что свалилась с балкона в покоях Призмы. Она мертва. Мы считаем, что он ее столкнул.

Гэвин смотрел на луну, медленно впитывая в себя ее слабое сияние. Его план был прост: набросать веревку и вывесить ее из окна, чтобы они подумали, что он сбежал.

Однако он теперь не мог извлекать ни зеленый, ни синий. Создать веревку было не из чего.

Он прислонился к дверному косяку, с трудом сглатывая стиснутым горлом. Ему никогда еще не приходилось думать о таких вещах. Самый простой ответ всегда был для него самым лучшим. Имея в своей палитре все цвета, он попросту выбирал материалы, наиболее пригодные для работы. Но теперь… теперь он стал таким же, как все обычные извлекатели – ему приходилось решать проблему с ограниченным набором инструментов. Это требовало совершенно иного способа мышления. И это его бесило.

Продолжая поворачивать проблему той и другой стороной, он вытащил из шкафа чистую одежду и оделся. Пожалуй, он мог бы создать желтую цепь, но тогда у них неминуемо возник бы вопрос, почему он предпочел извлекать только желтый, что было гораздо сложнее и отнимало больше времени. Подобные вопросы могут быть более опасны, нежели убийство дочери могущественного сановника.

Он выбросил эту мысль из головы: некогда!

Значит, просто открытое окно.

Потом он увидел в шкафу мерцающие плащи. Накинул на себя тот, что побольше. Понимая, что ошейник должен играть какую-то важную роль, застегнул его на себе, затянув вплотную. Он терпеть не мог носить что-то на шее, а в этой штуке с внутренней стороны вдобавок были холодные металлические ребра, неприятно врезавшиеся в кожу.

Гэвин шагнул к зеркалу. Он по-прежнему превосходно мог себя видеть. Запахнул плащ поплотнее – нет, все так же виден! Закрыл глаза и представил, что он невидим: вложил в эту мысль всю свою волю, все желание, всю веру. Приоткрыл один глаз. Все то же самое.

В дверь негромко постучали. Гэвин инстинктивно начал извлекать, готовясь защищаться.

В его шею с обеих сторон вонзились кинжалы. Нечто, похожее на огромный язык пламени, пронизало его тело вверх и вниз – вспыхнули щеки, макушка, грудь, руки, ноги. Потом жар утих, оставив ощущение покалывания, которое перешло в повышенную чувствительность, как в больном зубе, реагирующем на холодное питье.

Гэвин взглянул в зеркало – и увидел сквозь себя дальнюю стену. Наверху виднелось его лицо и вырез шеи, там, где плащ был не до конца запахнут. Две иглы, выходившие из ошейника, впивались с боков в его шею.

Он завернулся в плащ полностью и обнаружил, что на ткани имелись незаметные крючки, которыми можно было закрепить капюшон так, чтобы скрытым оказалось даже лицо. На виду оставались лишь глаза, остальная часть его тела стала проницаемой – не полностью просвечивающей, а примерно так, как если бы он смотрел через грязное окно. В тусклом освещении этого было более чем достаточно. Если он будет неподвижно стоять возле стены, ничего лучшего и желать нельзя. Однако при быстром движении на свету его будет легко заметить.

В дверь постучали громче.

– Сэр, пожалуйста, впустите нас!

Гэвин пригнул голову, чтобы его глаза оказались прикрыты отворотом капюшона, стремясь стать окончательно невидимым. Однако, сделав это, он обнаружил, что не видит вообще ничего: его окружила чернота, настолько густая, что он ощутил животный страх.

«То есть если на меня посмотрят внимательно, то, чтобы стать полностью невидимым, мне придется себя ослепить. Замечательно! В смысле кошмар».

Окно было уже открыто. Гэвин встал возле стены рядом с дверью.

– Лорд Призма, – крикнул командующий Железный Кулак, – мы пришли, чтобы отвести вас к Спектру! Пожалуйста, господин, откройте дверь!

Спасибо за предупреждение, старый друг.

Спустя несколько мгновений гвардейцы открыли дверь – у них, разумеется, были ключи. Первым вошел Железный Кулак, за ним еще шестеро.

– Посмотрите на балконе, – распорядился он.

Гэвин юркнул в открытую дверь сразу за последним из вошедших. Сквозняк, рванувшийся из открытого окна в коридор, заставил плащ затрепетать возле его ног, однако никто ничего не заметил.

Он вышел в коридор. Отсюда, вместо того чтобы свернуть к лифту, он двинулся в другую сторону и вышел на лестницу, которая вела на крышу. Приоткрыл дверь, справился с новым порывом ветра и поспешно выскользнул наружу.

До рассвета оставалось еще несколько часов. Гэвин уселся на скамью, которую не было видно от двери. Он должен был понять, насколько все плохо, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Однако и сидеть вот так, размышляя, тоже могло быть опасно.

«Орхолам всемилостивый, я убил эту дурочку!» Гэвин потер лицо ладонью. Он мог бы чувствовать и больше угрызений по этому поводу, но она была далеко не первой, кого он убил. Каждый год он умерщвлял людей в процессе этого треклятого варварского ритуала – отпускал им грехи, после чего вонзал кинжал им в сердце. Ну будет на его счету еще одна душа, что с того?

Если бы он поговорил с девчонкой начистоту, наверняка выяснилась бы какая-нибудь душещипательная история. Например, что ее семья была на краю финансовой гибели и она надеялась, что, соблазнив его, сможет спасти положение. Или что его отец угрозами заставил ее залезть к Гэвину в постель, чтобы потом шантажировать уже его. Андросс ведь говорил, что Ана Джорвис входит в его список претенденток для свадьбы, не так ли? Или… впрочем, неважно. Что она сделала, почему она это сделала, как ей удалось пробраться мимо охраны… Это мог быть заговор, но также вполне вероятно, что дело было просто в чьем-нибудь недопонимании и неопытности.

Однако он никогда прежде не терял над собой контроль, во всяком случае, не настолько. Он всегда был спокойным, рассудительным. Во имя Орхолама, он был целым!

«Был. Прежде. Все это осталось в прошлом».

Он потерял синий – может быть, это был не просто магический факт; может быть, это касалось и его лично, как человека? Он потерял холодную, твердую, бесстрастную практичность синего. У него не было никаких причин убивать эту девушку – ничего, кроме страсти и ненависти, побудивших его к подобному поступку. Страсти и ненависти, не сдерживаемых разумом.

Потеря способностей была для него не просто потерей могущества – Гэвин становился меньше. Менее сдержанным, менее рассудительным… менее человечным.

«Я сбросил девушку с балкона. Кем нужно быть, чтобы совершить такое? Я этого не хотел, но это не имеет значения. Я это сделал. И может быть, в глубине души действительно желал этого».

И вдобавок он потерял Каррис. Она пришла к нему в покои – среди ночи, одетая для любви. Сердце Гэвина подкатило к горлу. «Орхолам, смилуйся над нами!» Он понятия не имел, что произошло, почему она пришла именно сейчас, хотя у нее несколько месяцев были все возможности. Но она пришла! Все могло бы сложиться лучше некуда, если бы он хоть что-нибудь сделал по-другому – если бы он не рисовался перед охранниками, рассказывая им о том, как ему хочется женского общества, если бы проснулся раньше, если бы остановил незнакомую женщину прежде, чем она взобралась на него сверху…

«Я видел то, что хотел видеть, как со мной случается постоянно. И мое самообольщение стоило мне потери того, что было реальным».

Гэвин подумал, много ли ему осталось, прежде чем он потеряет и желтый. Сколько времени до того, как он лишится всех остальных цветов? До следующего Освобождения оставалось восемь месяцев. Когда он обнаружил, что потерял синий, то решил, что продержится до этого времени. Сейчас он понимал, что ничего подобного ему не светит.

Он снова подумал о своих целях.

«Люцидоний, было ли тебе так же паршиво, когда племя ур заманило тебя в ловушку в долине Хасс? Сомневался ли ты в себе? Или твоя воля оставалась настолько твердой, как об этом говорится в легендах? Был ли ты просто обычным человеком? Ты изменил мир, но такой ли перемены ты для него хотел?»

Гэвин убил собственную мать – и она благодарила его за это! Что же это за изуродованный, перевернутый мир?! Она была ему благодарна!

Он вспомнил того художника – того чертова обкуренного гения, как его звали? Ахейяд Яркая Вода! Он сам дал мальчишке это имя, а потом убил. Одной рукой даешь людям объедки, а второй отбираешь все, что у них есть. И этот Ахейяд тоже его благодарил! Гэвин не смог защитить Гарристон; из-за него они лишились своего дома, своих пожитков, множества дорогих и любимых людей – и они поклонялись ему словно богу! Любили его!

Как могло случиться, что он был единственным, кто видел его таким, каков он есть? Гаснущие звезды не давали ответа. Словно и не было никаких богов, никакого Орхолама, никакого света в этот черный полуночный час.

«Я ведь еще как-нибудь выкарабкаюсь, правда? Если бы Ана Джорвис была рабыней…»

Но она не была рабыней. Ее отец владел половиной всех барж, что бороздили воды реки Великой, а сестрой ее матери была Арис Гринвейл. Арис Под-красная – та самая, что прежде была его союзницей, пылкой и не имеющей ничего против войны. Арис любила свою племянницу. Арис вполне могла решить, что отныне цель ее жизни состоит в том, чтобы уничтожить человека, который убил ее Ану. С ее страстностью и безрассудством, порожденными сознанием того, что ей остается всео-навсего пара лет жизни… Проклятье, да даже если Гэвин просто потеряет ее голос в Спектре, это уже будет означать…