Бренда Купер – Рассказы. Часть 1 (страница 15)

Тримбл закрыл глаза и потёр их кончиками пальцев. В другой временной линии, очень близко, кто-то принёс ему кофе. Жаль, что в другой.

Возьмите Кубинскую войну. Было применено атомное оружие. Результат известен. Но могло кончиться хуже.

А почему не было хуже? Почему нам посчастливилось? Разумная политика? Неисправные бомбы? Человеческая неприязнь к поголовной резне?

Нет. Никакой удачи. Осуществляется весь мириад решений. А если каждый выбор в каком-либо ином мире переиначат, то зачем вообще принимать решения?

Тримбл открыл глаза и увидел револьвер.

Бесчисленно повторяющийся на бесчисленных столах. Некоторые револьверы заросли годичной грязью. Некоторые ещё пахли порохом; из каких-то стреляли в людей. Некоторые были заряжены. Все — такая же реальность, как и этот.

Некоторым суждено случайно выстрелить.

Часть из них, по страшному совпадению, была направлена на Джина Тримбла.

Представьте себе бесконечный ряд Джинов Тримблов; каждый за своим столом. Некоторые истекают кровью, а в кабинет на звук выстрела врываются люди. Многие Тримблы уже мертвы.

Чепуха. Револьвер не заряжен.

Тримбл зарядил его, испытывая мучительное ощущение, будто вот-вот найдёт ответ.

Он опустил оружие на стол, дулом в сторону, и подумал о возвращающемся под утро домой Амброузе Хармоне. Амброузе Хармоне, выигравшем пятьсот долларов. Амброузе Хармоне, который, постелив постель, вышел посмотреть на зарю.

Полюбоваться на зарю и вспомнить крупные ставки. Он блефовал и выиграл. А в других ветвях — проиграл.

А в других ветвях потерянная ставка включала его последний цент. Возможно и это. Если бы не получилось с Корпорацией, всё его состояние могло развеяться как дым. Он был картёжником.

Наблюдал восход, думал о всех Амброузах Хармонах. Если он сейчас шагнёт в пропасть, другой Амброуз Хармон лишь засмеётся и пойдёт спать.

Если он засмеётся и пойдёт спать, другие Амброузы Хармоны полетят навстречу своей смерти. Некоторые уже на пути… Один передумал, но слишком поздно; другой смеялся до конца.

А почему бы и нет?

Одинокая женщина, смешивающая себе коктейль в три часа дня. Она думает о мириадах альтер эго, с мужьями, детьми, друзьями. Невыносимо представить себе, что всё это так возможно и реально. А почему бы и нет?..

А вот добропорядочный гражданин с глубоко запрятанным и тщательно подавленным стремлением совершить однажды изнасилование. Он читает газету: Корпорация натолкнулась на мир, в котором Кеннеди был убит. Шагая по улице, он размышляет о параллельных мирах и бесчисленных разветвлениях, о себе, уже мёртвом, или сидящем в тюрьме, или занимающем пост президента. Рядом проходит девушка в мини-юбке, у неё красивые ноги. Ну, а почему бы и нет?..

Случайное убийство, случайное самоубийство, случайное преступление. Если альтернативные вселенные — реальность, тогда причина и следствие — просто иллюзия. Можете сделать всё что угодно, и где-то это вами уже было или будет сделано.

Джин Тримбл посмотрел на вычищенный и заряженный револьвер. А почему бы и нет?..

И выбежал в коридор с криком:

— Бентли, слушай! Я понял…

И тяжело поднялся и вышел, покачивая головой. Ибо ответ не предвещал ничего хорошего. Самоубийства и преступления будут продолжаться.

И, потянувшись к селектору, попросил принести кофе.

И взял револьвер с газеты, внимательно осмотрел, чувствуя его тяжесть, затем бросил в ящик. Его руки дрожали. В линии, очень близкой к этой…

И взял револьвер с газеты, приставил к голове и…

выстрелил. Боёк попал в пустую камеру.

выстрелил. Револьвер дёрнулся и проделал дыру в потолке.

выстрелил. Пуля оцарапала висок. Снесла полголовы.

Прохожий

Был полдень, горячий и голубой. Парк звенел и переливался голосами детей и взрослых, яркими красками их одежд. Попадались и старики — они пришли достаточно рано, чтобы занять местечко, но оказались слишком стары и слабы, чтобы удержать всю скамью.

Я принёс с собой завтрак и медленно жевал сандвичи. Апельсин и вторую жестянку пива я оставил на потом. Люди сновали передо мной по дорожкам — они и в мыслях не держали, что я наблюдаю за ними.

Полуденное солнце припекло мне макушку, и я впал в оцепенение, как ящерица. Голоса взрослых, отчаянные и самозабвенные выкрики детей словно стихли и замерли. Но эти шаги я расслышал. Они сотрясали землю. Я приоткрыл глаза и увидел разгонщика.

Росту в нём было полных шесть футов, и вкроен он был крепко. Его шарф и синие просторные штаны не слишком даже вышли из моды, но как-то не вязались друг с другом. А кожа-по крайней мере там, где её не прикрывала одежда, — болталась на нём складками, будто он съёжился внутри неё. Будто жираф напялил слоновью шкуру.

Шаг его был лишён упругости. Он вколачивал ноги в гравий всем своим весом. Не удивительно, что я расслышал, как он идёт. Все вокруг или уже уставились на него или заворочали шеями, пытаясь понять, куда уставились все остальные. Кроме детей, которые тут же и позабыли о том, что видели. Соблазн оказался выше моих сил.

Есть любопытные обыденного, повседневного толка. Когда им больше нечего делать, они подсматривают за своими соседями в ресторане, в магазине или на станции монорельссвой дороги. Они совершенные дилетанты, они сами не знают, чего ищут, и, как правило, попадаются с поличным. С такими я ничего общего не имею.

Однако есть и любопытные-фанатики, вкладывающие в это дело всю душу, совершенствующие технику подглядывания на специальных занятиях. Именно из их среды вербуются пожизненные подписчики на «Лица в толпе», «Глаза большого города» и тому подобные журнальчики. Именно они пишут в редакции письма о том, как им удалось выследить генерального секретаря ООН Харумана в мелочной лавке и как он в тот день нехорошо выглядел.

Я-фанатик. Самый отъявленный.

И вот, пожалуйста, в каких-то двадцати ярдах от меня, а то и меньше, — разгонщик, человек со звёзд.

Разумеется, это разгонщик и никто другой. Странная манера одеваться, чуждые Земле драпировки из собственной кожи… И ноги, не приученные ещё пружинить, неся вес тела в условиях повышенной тяжести. Он излучал смущение и робость, озирался с интересом, удивлением и удовольствием, возглашая безмолвно: я здесь турист.

Глаза, выглядывающие из-под плохо пригнанной маски лица, были ясные, синие и счастливые. От него не ускользнуло моё внимание, но ничто не могло омрачить его почти молитвенный восторг. Даже непослушные ноги, которые, наверное, нещадно ныли. Улыбка у него была мечтательная и очень странная. Приподнимите спаниелю уголки пасти — вы получите именно такую улыбку.

Он впитывал в себя жизнь — небо, траву, голоса, всё, что растёт кругом. Я следил за его лицом и пытался расшифровать: может, он приверженец какой-нибудь новой, обожествляющей Землю религии? Да нет. Просто он, вероятно, видит Землю впервые, впервые настраивается биологически на земной лад, впервые ощущает, как земная тяжесть растекается по телу, и когда от восхода до восхода проходит ровно двадцать четыре часа, самые его гены внушают ему: ты дома.

Всё шло как надо, пока он не заметил мальчишку. Мальчишке было лет десять — прекрасный мальчишка, ладненький, загорелый с головы до пяток, А ведь в дни моего детства даже совсем-совсем маленьких заставляли носить одежду на улице. До той минуты я его и не видел, а он, в свою очередь, не видел разгонщика. Он стоял на дорожке на коленях, повернувшись ко мне спиной. Я не мог разглядеть, что он там делает, но он что-то делал — очень серьёзно и сосредоточенно.

Прохожие на разгонщика уже почти не обращали внимания, кто по безучастности, кто от переизбытка хороших манер. Я же глаз с него не сводил. Разгонщик наблюдал за мальчишкой, а я изучал его самого из-под полуприкрытых век, прикидываясь старигеом, задремавшим на солнышке. Существует непреложное, как принцип Гейзенберга, правило: ни один подлинный любопытный не допустит, чтобы его поймали.

Мальчишка вдруг нагнулся, потом поднялся на ноги, сомкнув ладони перед собой. Двигаясь с преувеличенной осторожностью, он свернул с дорожки и пошёл по траве к потемневшему от старости дубу.

Глаза у разгонщика округлились и вылезли из орбит. Удовольствие соскользнуло с его лица, выродившись в ужас, а потом и от ужаса ничего не осталось. Глаза закатились. Колени у звёздного гостя начали подгибаться.

Хоть я и не могу теперь похвалиться резвостью, я успел подскочить к нему и подставить своё костлявое плечо ему под мышку. Он с готовностью навалился на меня всем весом. Мне бы тут же сложиться вдвое и втрое, но я, прежде чем сделать это, сумел кое-как доволочь его до скамейки.

— Доктора, — бросил я какой-то удивлённой матроне. Живо кивнув, она удалилась вперевалочку. Я вновь обернулся к разгонщику. Он смотрел на меня мутным взглядом из-под прямых чёрных бровей. Загар лёг ему на лицо странными полосами: оно потемнело повсюду, куда солнце могло добраться, и было белым как мел там, где складки хранили тень. Грудь и руки были расцвечены таким же образом. И там, где кожа оставалась белой, она побледнела ещё сильнее от шока.

— Не надо доктора, — прошептал он, — Я не болен. Просто увидел кое-что.

— Ну конечно, конечно. Опустите голову между колен. Это убережёт вас от обморока.

Я открыл ещё не початое пиво.

— Сейчас я приду в себя, — донёсся его шёпот из-под колен. На нашем языке он говорил с акцентом, а слабость присуждала его ещё и глотать слова. — Меня потрясло то, что я увидел.