Брайан Стейвли – Клинки императора (страница 63)

Он остановился. Тот, кто обмывал труп, хорошо выполнил свою работу – вся кровь была счищена, раны зашиты тонкой ниткой. Однако на запястье, как раз под выступающей косточкой, виднелась ярко-красная линия натертой кожи. Валин уставился на это место. Среди остальных, более серьезных повреждений такую мелочь было легко не заметить – обыкновенная потертость, ссадина, не больше, – но, раз увидев, он уже не мог отвести от нее глаз. Линия состояла из расположенных «елочкой» еле заметных вмятин, точно таких, какие остаются от лиранской веревки; точно таких, какие они видели на запястьях Эми, когда несколько недель назад перерезали эту веревку, на которой она была подвешена к потолочной балке.

Дыхание замерло у него в горле. Где-то над гаванью раздался резкий крик чайки. Валин слышал, как волны шипят, впитываясь в песок, снова и снова повторяя один и тот же зловещий слог. Его взгляд снова метнулся к запястью девушки, к едва заметной потертости. Он лихорадочно пытался понять, что это может значить. Хотелось наклониться, чтобы как следует все рассмотреть, но его окружали люди, все взгляды были сосредоточены на нем. Как долго он стоял здесь, держа руку мертвой девушки? Он не имел понятия. Сколько еще он может простоять, прежде чем люди начнут поднимать брови, прежде чем возникнут подозрения? Стараясь действовать как можно незаметнее, он засучил рукав ее мундира. Прежде он считал, что ее раны нанесены сларнами, и в своем горе не подумал исследовать их более тщательно. Теперь, однако, рассматривая один из разрезов на ее коже, он увидел, что края были чистыми, не рваными. Сердце в его груди похолодело; под кожей зашевелилось странное чувство – то ли страх, то ли ярость. Сталь – вот что разорвало плоть Ха Лин. Хорошо отточенная сталь. Возможно, она и сражалась во тьме со сларнами, но убил ее один из новоиспеченных собратьев-кеттрал.

«И ему пришлось хорошо попотеть», – подумал Валин с угрюмым удовлетворением. Учитывая количество и расположение ран, было ясно, что Лин боролась изо всех сил, сражалась до последнего.

– Ты была настоящим воином, – тихо пробормотал он так, чтобы никто не мог услышать. Слова казались верными, но недостаточными.

С заботливой бережностью он положил ее руку обратно на грудь. Лин умерла не просто так. Где-то там, в пещерах, так глубоко под землей, что все происходящее было окутано тьмой, кто-то напал на нее и загнал в угол, после чего связал ее запястья. Тот же человек, который пытал Эми на крошечном чердаке и оставил ее тело висеть на съедение мухам, добрался и до Лин – и убил ее в четверти мили от финала Пробы.

Он заставил себя повернуться, отойти на несколько шагов от помоста и занять место среди остальных солдат. «Один из вас, – думал он, разглядывая лица. – Это был один из вас». Его взгляд переметнулся на Анник. Он не говорил с ней с тех пор, как лежал в лазарете, но не забыл выражение гнева и готовности к убийству, промелькнувшее на ее лице, когда он спросил ее про Эми. Если она была замешана в смерти девушки, то должна была иметь отношение и к гибели Ха Лин.

Пламя занялось мгновенно. Старый как мир запах горящей древесины смешался с тошнотворным запахом горящей плоти; языки пламени взметнулись вверх, с одинаковой жадностью поглощая доски помоста и лежащее на нем тело. Валин стоял, устремив взгляд на колеблющееся пламя, на колышущиеся тени, на взлетающие рыжие искры, на внезапную ослепительно-желтую вспышку, взорвавшуюся в руке Лин – специальная «звездочка», засунутая туда Гвенной в качестве собственного эксцентричного приношения. Он глядел, пока его глаза не начали слезиться от дыма, пока они не заболели, но даже тогда он отказывался закрыть их или отвернуться от огня.

27

– Мертв, – бесцветным голосом проговорил Каден, пытаясь осмыслить значение этих слов.

– Убит, – поправил Акйил, проводя пятерней по своим черным волосам. – Растерзан, в точности так же, как наши козы.

Каден помолчал, переваривая новость. Серкан Кундаши большей частью держался сам по себе, целыми днями пропадая на горных тропах за монастырем, изучая деревья. Он всегда утверждал, что собирается написать трактат о растительности восточного Вашша, однако никто ни разу не видел, чтобы он прикоснулся кистью к пергаменту. Каден не очень хорошо знал этого человека, но мысль о том, что он мог вот так просто перестать существовать, из тихого любопытного наблюдателя окружающего мира превратиться в бесформенную груду разлагающейся плоти, вызывала у него легкую тошноту.

– Я думал, что монахи, стерегущие коз, держатся группами, – сказал он наконец, кладя свою ложку на неровную столешницу.

Стоявшая перед ним миска с супом из репы больше не вызывала аппетита, и просторное помещение трапезной, обычно столь приветливое, показалось вдруг холодным и суровым. Зябкий весенний ветерок задувал из открытого окна, теребил рукава его балахона, колыхал скудные языки огня, плясавшие в очаге, забирая все тепло, которое они могли предложить.

– Они и держались группами, – буркнул Акйил.

– Тогда что же произошло?

– Никто не знает. Монахи все сидели в укрытиях, если помнишь. Когда настало время сменять сторожей, Аллен обнаружил только останки Серкана, разбросанные по всему восточному склону.

– И другие монахи ничего не слышали?

Акйил, прищурившись, посмотрел на него так, словно он спятил.

– Ты же знаешь, какой ветер дует весной в горах. Чаще всего невозможно расслышать собственные шаги.

Каден покивал, тупо уставившись в одно из низких маленьких окошек. Солнце склонялось к западу, и уже можно было видеть жемчужины Пта – самые яркие звезды на северном небе, сияющим ожерельем висевшие над горными пиками. Он поплотнее закутался в балахон, спасаясь от порывов ветра, долетавших из щелей в оконных переплетах.

Прошло уже больше недели с тех пор, как Тан позволил Акйилу выкопать его из ямы, и хотя его аппетит начал возвращаться, локти и бедра Кадена были покрыты болезненными язвами, и ему все еще стоило усилий доковылять от трапезной до медитационного зала, оттуда до кровати и обратно. Хуже того, его ум… словно бы ослеп, как если бы он слишком долго смотрел на яркий свет. Он до сих пор не был уверен, что произошло с ним в этой яме – в особенности последние дни казались каким-то сном, словно история, вычитанная в покрытом пылью фолианте, – но он был рад снова оказаться на свободе. У него было чувство, что, если бы Тан оставил его закопанным еще подольше, его ум мог бы попросту уплыть, как одно из этих облаков. Хотя, возможно, – подумал он с некоторым беспокойством, – в этом-то и была цель.

Как оказалось, Тан прервал испытание Кадена вовсе не из-за заботы о его умственном состоянии. По всей видимости, после смерти Серкана он счел слишком рискованным оставлять ученика закопанным по шею в землю. Если уж Кадену суждено было погибнуть, очевидно, Тан хотел иметь удовольствие сам приложить к этому руку.

Акйил, со своей стороны, был вне себя от возбуждения. Он то и дело брал в руку и снова клал свою ложку, жестикулировал, показывая ею то на Кадена, то на окружающий мир, стучал пальцем по столу, чтобы подчеркнуть свои слова, и почти не обращал внимания на быстро остывающий суп. Он всегда жаловался, что в Ашк-лане не происходит ничего интересного, и теперь, когда здесь наконец что-то случилось, был явно готов принять смерть Серкана как необходимую плату за развлечение.

– Но почему теперь? – медленно спросил Каден. – Я нашел первую задранную козу месяц назад, и с тех пор монахи обшарили все тропы. Эта тварь могла бы напасть на кого угодно еще тогда.

Акйил закивал, словно предвидел этот вопрос.

– Насколько я могу понять, она никогда не хотела убивать людей. Пока мы ей позволяли, она нападала только на коз, но потом мы заперли всех коз, кроме тех, которых оставили для приманки. К ним она не могла подобраться, так что у нее не было другого выбора; на обед остался только Серкан.

Каден поморщился.

– Акйил, он же мертвый! Надо иметь хоть какое-то уважение.

Его друг только отмахнулся:

– Ты очень плохой монах, ты знаешь это? Ты вообще хоть слушаешь то, чему тебя учат? Серкан перестал быть Серканом после того, как его порвали на куски. Сама фраза «Серкан мертв» не имеет смысла! Серкан был. Теперь его нет. Нельзя уважать то, чего нет!

Каден покачал головой. Это было в духе Акйила: игнорировать хинские учения лишь до тех пор, пока они не начинали играть ему на руку. Самое худшее, что его друг был прав. Монахи не были бессердечны, но они принимали в расчет горе не больше чем все остальные эмоции – с их точки зрения все это был мусор, препятствия к достижению ваниате. Когда один из братьев умирал, они не устраивали никаких похорон, никаких процессий с плакальщиками, никаких панегириков и разбрасывания пепла. Несколько монахов просто относили труп на одну из горных вершин и оставляли там на попечение дождя и воронов.

Все это Каден узнал на собственном горьком опыте. Несмотря на прошедшие годы, он до сих пор мог воссоздать каждую мучительную деталь. То утро он провел в гончарне, сидя в углу на трехногом табурете и сосредоточив все внимание на горлышке кувшина, который крутил перед собой. Четыре раза он портил работу, вызывая резкие слова и еще более резкие удары своего умиала. В своем сосредоточении он даже не заметил, что к нему подошел молодой монах, Мон Ада, до тех пор, пока тот не встал прямо перед ним, держа в руках узкий деревянный цилиндр с болтающимися обрезками кожаного ремешка, которым он был привязан к ноге птицы. Голуби не могли переносить тяжелых грузов, поэтому письмо было скупым: «Твоя мать умерла от чахотки. Это произошло быстро. Мужайся. Отец».