Брайан Мастерс – Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (страница 67)

Когда Нильсен говорит теперь об азарте преследования и прочих составляющих убийства, он полагает, что им двигало именно удовольствие от самого процесса. Но он может и ошибаться. Наслаждение, должно быть, касалось не процесса убийства как такового, а предвкушения: он жаждал возвращения объекта любви. То есть трупа. В целом «убийцы из похоти» испытывают разочарование, когда дело уже сделано. Нильсен же, напротив, посвящал время ненужным трупам заботе и вниманию, мыл их, вытирал, помогал им «удобно» устроиться и «выглядеть хорошо» (это, разумеется, неприменимо к анонимным жертвам вроде «истощенного молодого человека», которого он почти сразу же положил под половицы).

В то же время «реальный» Нильсен отчетливо понимал: он еще жив, а значит, безнадежно далек от состояния, в котором находится его дедушка. Отсюда – непрекращающиеся попытки сбежать от собственной личности, неустанное отрицание того Нильсена, который все еще остается в этом мире. Мы уже видели, как он снова и снова цеплялся за малейший шанс стать кем-то другим, принять новое имя, отбросить ту личность, которую воспринимает как оскорбление для своего дедушки просто потому, что эта личность жива, а если он по-настоящему любит Эндрю Уайта, то должен быть, как он, мертв. Идентичность, которую он примерял на себя чаще всего, – это труп: он хотел быть на месте своих жертв. Но он был слишком слаб, чтобы убить себя, и, я думаю, он испытывал больше стыда за это, чем за убийство пятнадцати невинных и беззащитных человек.

Дважды за свою жизнь он испытывал любовь к другому мужчине, и в обоих случаях так и не признался в своих чувствах. Признаться в них означало бы снова предать Эндрю Уайта. Мало какие проявления «остановившегося» или «замедленного» развития личности могут быть более тревожными. Третья любовь, воплощенная в Дэвиде Мартине, все-таки получила его признание – в письме, которое он просунул под дверь его камеры и которое ему позже вернули обратно без каких-либо комментариев. Он позволил себе это, поскольку знал, что будет наказан за недостаточно сильную любовь к Эндрю Уайту уже тем, что проведет остаток жизни в тюрьме: долг был оплачен. Что до сексуальных познаний Нильсена, скорее всего, в конечном итоге их у него не так уж и много: любым его занятиям сексом предшествовало употребление такого количества алкоголя, что подсознательно он наверняка считал интим чем-то непроизвольным, от него не зависящим. Секс для него казался менее приемлемым, чем убийство, поскольку секс еще больше отдалял его от образа строгого моралиста Уайта – а убийство, по его понятиям, наоборот, приближало.

Роль алкоголя в преступлениях Нильсена стоит рассмотреть подробнее. Выпивка не только заставляла его отпускать внутренние тормоза (как происходит с 60–90 % убийц – в зависимости от того, к какому исследованию обратиться), но также служила для него весомым оправданием, как бы снимавшим вину с ребенка-Нильсена. Вот как, по моим представлениям, работала его подсознательная мораль. Эндрю Уайт являлся строгим трезвенником, так что, если внутренний ребенок Нильсена страдал от (воображаемого) неодобрения дедушки из-за совершенных им убийств, взрослый Нильсен мог винить в этом алкоголь, об опасности которого дедушка его предупреждал, тем самым доказывая его правоту и в то же время демонстрируя, что источником зла тут является алкоголь, а не сам Деннис. Долгое время Нильсен действительно винил алкоголь в своем первом убийстве и все еще склонен приписывать ему излишнюю важность. Он переоценивает влияние алкоголя на свои преступления, но в то же время недооценивает при этом его символическую важность.

Способ, при помощи которого Нильсен избавлялся от мертвых тел, вызывает отвращение. Учитывая, что избавиться от них было необходимо, если он хотел избежать ареста, то с практической точки зрения он всего лишь действовал наиболее эффективно. Многие убийцы избавлялись от тел гораздо более неприятным способом, чем он (Дрюс, Вебстер, Лютгерт, Денке, Фиш, Гроссман, Най – это лишь некоторые из них). Он не получал от этого удовольствия, и в расчленении тел для него не присутствовало никакого сексуального подтекста (только однажды он отрезал гениталии у трупа на Крэнли-Гарденс и говорил, что ощущалось это как святотатство). Но суть не в этом. Удивление вызывает не то, почему он расчленял их, но то, как он мог примириться после этого с собой. Фотографии человеческих конечностей и кусков плоти, сделанные полицией на Крэнли-Гарденс, любого «здорового» человека заставили бы вспотеть и отшатнуться. Как это возможно – просыпаться утром и видеть человеческую голову в кастрюле на газовой плите? Как можно помещать куски людей в чемоданы, класть их в сарай и оставлять их там на целые месяцы, затем забирать их оттуда, когда они уже сгниют, и сжигать на костре? Как он мог сказать мне с квазинаучным любопытством, что вес отрезанной головы, поднятой за волосы, гораздо больше, чем можно себе представить? Признаюсь, я не знаю ответов на эти вопросы, и, как я сказал в начале книги, именно способность Нильсена не принимать это близко к сердцу, его неуязвимость к виду человеческих останков делают его таким непонятным.

Здесь кроется нерешаемый парадокс. Нильсен вполне способен испытывать чувства: он мог с любовью выхаживать раненого воробья или удивить коллегу приятным подарком. К природе он относится как чувственный романтик. В мае 1983-го он писал мне о недостатке близких друзей, когда он учился в школе:

«Моими лучшими друзьями были море, небо, реки, деревья, воздух, солнце, снег, ветер, горы, скалы, зайцы, кролики, птицы и чудесная земля. Я был един со всей окружающей средой, всегда смотрел на солнце, на недра земли, на траву и широкие просторы этого прекрасного мира. Я узнал себя слишком поздно. Я был бы куда счастливее, будучи пастухом в каком-нибудь отдаленном уголке мира, со своей собакой и стадом, в гармонии с природой.

С другой стороны, с людьми он никогда не чувствовал себя «единым»: он был для них холодным, отстраненным, неприступным – его собственная мать признавалась, что боялась его обнимать.

Нильсен хорошо знал: ему трудно демонстрировать чувства, хотя другим людям это дается естественно и непринужденно. Он мог лишь пытаться выразить их на бумаге. Пропасть между Нильсеном, который пишет, и Нильсеном, который чувствует, ничуть не уменьшилась со временем. Пытаясь сократить эту пропасть, выразить чувства в поступках, а не в словах, он стал убийцей. Он может чувствовать, но способен ли он чувствовать достаточно? Было ли выраженное им несколько раз раскаяние искренним или притворным? Мы знаем, что психопаты очень искусно выражают на словах эмоции, которых на самом деле не ощущают, говорят о «любви» и «раскаянии» только потому, что, как им кажется, они должны это делать. Ставрогин из «Бесов» Достоевского хотел, чтобы его мучило раскаяние за свои поступки, однако чувствовал при этом лишь легкое сожаление.

В заключение я приведу еще два отрывка из размышлений Нильсена, которые разительно контрастируют друг с другом, как черное и белое в понимании «монохромного человека», и столь отличаются по тону и манере речи, словно их писали два разных человека. Первый – подробный рассказ, написанный им после суда, об убийстве Стивена Синклера, где он отвечает на некоторые вопросы касательно предумышленности своих действий и состояния своего разума. Второй отрывок был написан в тюрьме Брикстон через три месяца после ареста.

Я сижу на ковре, скрестив ноги, пью и слушаю музыку. Музыка заканчивается на саундтреке из фильма «Игра Гарри». Я допиваю бокал и снимаю наушники. Позади меня в кресле сидит Стивен Синклер. Он отключился из-за наркотиков и алкоголя. Я сажусь прямо и смотрю на него. Встаю. Подхожу к нему ближе. Сердце бешено бьется. Я встаю перед ним на колени. Касаюсь его ноги и спрашиваю:

– Ты спишь?

Ответа нет.

– Ох, Стивен, – думаю я. – Ну вот, снова.

Я встаю и медленным, будничным шагом иду на кухню. Беру из ящика толстую струну и кладу ее на доску из нержавеющей стали. «Недостаточно длинная», – думаю я, иду к шкафу в передней комнате и ищу внутри что-нибудь еще. На полу шкафа я нахожу старый галстук. Я отрезаю от него небольшой кусочек, а остаток выбрасываю. Возвращаюсь в кухню и сооружаю удавку. Заглядываю в заднюю комнату: Стивен так и не пошевелился. Ко мне подходит Блип, и я говорю с ней и чешу ей голову:

– Оставь меня пока, Блип. Не высовывайся, все хорошо.

Она машет хвостом и уходит в переднюю комнату. У нее есть там любимое место – одно из кресел, где она сворачивается сейчас клубком. Оглядываясь назад, я теперь понимаю: она, наверное, знала, что должно случиться. Даже она уже с этим смирилась. Когда в такие моменты начиналась жестокая борьба, она всегда беспокоилась и начинала лаять. Я же был расслаблен. Я никогда не задумывался о том, хорошо ли поступаю: я просто должен был сделать это. Я сделал удавку из струны, потому что, как я слышал, тхаги[88] в Индии использовали такие штуки для быстрого убийства. Я вернулся в комнату. Положил удавку на его колено и налил себе еще рома. Мое сердце билось очень быстро. Я сел на край кровати и взглянул на Стивена. Подумал про себя: «Столько потенциала, столько красоты, столько боли в его жизни. Мне нужно остановить его. Скоро все закончится». На нем были его белые кроссовки, узкие черные джинсы, толстый свитер, кожаная куртка и бело-синий футбольный шарф. Я не чувствовал вины. Я не чувствовал себя злым. Я подошел к нему. Снял с него шарф. Взял его за запястье и тут же отпустил: его рука безвольно упала на колено. Я открыл его глаз: зрачок не реагировал на свет. Он был без сознания. Тогда я взял удавку и обернул ее вокруг его шеи. Я встал на колено рядом с креслом, лицом к стене. Взялся за концы удавки и затянул их. Он перестал дышать. Его руки медленно поднялись к шее, когда я усилил хватку. Он вытянул ноги перед собой. Он почти не сопротивлялся, и затем его руки упали обратно. Я держал его так пару минут. Он обмяк и больше не шевелился. Я выпустил удавку из рук и снял ее с шеи. Он перестал дышать. Я заговорил с ним: