Брайан Мастерс – Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (страница 34)

К концу 1980-го у Нильсена на руках имелось уже шесть трупов – некоторые лежали по частям в садовом сарае, другие – под половицами, плюс плечи и кисти рук одной жертвы, которые он выбросил в яму возле кустов рядом с французскими окнами, обнаружив, что торсы и головы заполнили чемоданы полностью, не оставив места для рук. Эти руки лежали под кустом больше года. Остальные тела он сжигал на костре за забором. Но сперва ему требовалось завершить их расчленение.

«Я со страхом ждал того момента, когда придется достать тело из-под половиц и приготовиться к расчленению на кухонном полу», – писал Нильсен. Он выпускал собаку и кошку в сад и раздевался до трусов. Он не надевал никакой защитной одежды и пользовался обычным кухонным ножом. Кастрюля, которую он использовал всего три раза[19], «нужна была для того, чтобы плоть слезала с черепов, и термин «варил» здесь неуместен». Это была та же кастрюля, которую он приносил на корпоратив на Денмарк-стрит, но тогда она еще не приобрела своих дополнительных функций (она также служила временным домом для золотой рыбки). Он никогда не подпускал собаку к себе, когда занимался расчленением, и никогда не скармливал ей человечину. «Плоть выглядела точно так же, как любое мясо в мясной лавке. Поскольку у меня имеется опыт в разделывании мяса, моя психика нисколько от этого не пострадала». Пострадала его психика или нет, но процесс разделывания на самом деле служил для него причиной немалого стресса. Он утверждает, что разрезать тела ему не слишком нравилось. Тела были просто «остатками былого настроения», которые следовало уничтожить. Годы, которые он провел на армейской кухне, обеспечили его всем необходимым опытом, чтобы резать там, где нужно; теперь его знание анатомии послужило дьявольским целям.

Некоторые тела находились в лучшем состоянии, чем другие, но от всех Нильсен избавлялся одинаковым образом, встав на колени возле тела на кухонном полу. Его подход к этой задаче лучше всего описан самим убийцей и выглядит довольно неприятно:

Я поднимал половицы. Разворачивал тело и брал его за лодыжки. Доставал его через щель в полу и тащил на кухню, где лежала полиэтиленовая клеенка. Под полом находились в то время еще другие тела или части тел. Я наливал воды в небольшую миску, доставал кухонный нож, бумажные полотенца и полиэтиленовые пакеты. Мне приходилось выпить пару стаканов рома, прежде чем начать. Я снимал с тела майку и трусы. Отрезал ножом голову. Крови было очень мало. Я клал голову в раковину, мыл ее и клал в пакет. Затем отрезал кисти рук и ступни. Мыл их в раковине и вытирал насухо. Заворачивал каждую конечность в бумажное полотенце и тоже раскладывал по пакетам. Потом делал надрез от живота до грудной клетки. Вынимал кишки, желудок, почки и печень. Ломал диафрагму, доставал сердце и легкие. Все органы я клал в один пакет. Затем отделял верхнюю половину тела от нижней. Отделял руки от плеч и ноги ниже колен. Их я клал в большие черные пакеты для мусора. Торс и ребра – в пакет побольше, бедра/ягодицы/интимные органы (все одним куском) – в другой. Все пакеты, кроме пакета с органами, я убирал обратно под половицы. Я доставал следующее тело, которое находилось там дольше предыдущего. Волочил за лодыжки на кухню. По его поверхности ползали черви. Я посыпал их солью и стряхивал с тела. Кожа у трупа была неоднородного цвета. Меня сильно тошнило. Я выпивал еще немного алкоголя и заканчивал работу так же, как и с предыдущим телом. Вечером после этого я напивался. Открывал французские окна и выходил в сад. Я раздевался догола, чтобы не испачкать одежду. После того как все пакеты оказывались под половицами, я принимал ванну. Для разделывания тел я пользовался обычным кухонным ножом – никакой пилы или электролобзика. После я слушал музыку в наушниках и напивался уже по-настоящему, а потом брал собаку в парк Глэдстоун (Блип всегда вела себя довольно опасливо, пока я занимался всем этим, и оставалась в саду).

Самая грязная часть разделывания касалась удаления внутренних органов, в которых неизбежно содержались разного рода жидкости и сильный запах. И все же избавляться от них было легче всего: Нильсен складывал печень, кишки и тому подобное в щель между двойным забором в саду, и в течение пары дней они исчезали оттуда, поедаемые по ночам маленькими земляными созданиями.

Нильсен понял, что ему придется сложить второе кострище, чтобы сжечь останки в чемоданах из сарая и из-под половиц. Откладывать дольше было невозможно: последние четыре убийства произошли так быстро друг за другом, что его квартиру могло завалить трупами, если все продолжилось бы в том же духе. И все же никто этого как будто не замечал: полиция не стучала в его дверь с ордером на арест, никто не знал о том, что он делает. Семеро мужчин зашли в его квартиру в доме № 195 на Мелроуз-авеню и никогда уже оттуда не вышли. Нильсен и сам считал невероятным то, что он мог продолжать убивать и избавляться от своих «трагических ошибок», и при этом никто его не беспокоил.

Одним холодным днем в начале декабря 1980-го Нильсен соорудил большое кострище на пустыре за садом. В основание он положил три больших бревна из старого тополя, который был срублен несколько месяцев назад и лежал в саду. Вокруг и поверх он положил куски древесины от выброшенной соседями мебели, оставив большую дыру в центре. Когда он закончил, кострище получилось полтора метра в высоту. Затем он отправился спать.

В 6:45 следующим утром он вышел в сад, чтобы убедиться, что никто не помешает. Потом он поднял половицы и завернул два больших пакета, хранившихся там, в ковры, крепко и надежно. Оттащил их по очереди в сад к забору, остановился, чтобы снять четыре доски и протиснуть их через забор, затем оттащил их к кострищу. Там он убрал немного древесины, чтобы открыть доступ к пустому пространству в центре, и сумел затолкнуть их в самое сердце конструкции. С каждым движением он нервно оглядывался через плечо, но было еще слишком рано – никого поблизости не виднелось. Кроме того, костер был стратегически расположен так, чтобы закрывать вид между ним и забором.

Сарай удобно стоял в нижнем углу сада прямо возле забора, всего в метре от снятых с забора досок. Нильсен поднял дверь и один за другим начал проталкивать чемоданы через забор. Чемоданы сверху были тяжелыми, но крепкими, в то время как чемоданы снизу раздавились почти до состояния папье-маше и развалились на кусочки, когда Нильсен их поднял. Коричневатые куски костей и плоти вывалились на землю: за ним тянулся след из человеческих останков. В сарае роились мухи и личинки. Он бросил пакет с головами[20] в центр кострища. Затем возвращался еще несколько раз, подбирая по пути вывалившиеся останки. Убрав все в кострище, он прибрался в сарае и, обложив кострище журналами и газетами, закрыл щель древесиной. Сверху он положил старую покрышку, чтобы замаскировать любые возможные запахи. Периодически он проверял сад по соседству, чтобы посмотреть, не вышел ли кто, но никаких признаков движения не заметил. Потом он полил газеты керосином и поджег всю конструкцию.

Костер горел весь день. Нильсен постоянно проверял его, бросая дополнительные куски древесины по необходимости. Соседские дети приходили посмотреть, но Нильсен предупредил их держаться подальше:

Огромный костер ярко пылает, а я стою рядом, покрываясь холодным потом. Трое соседских ребят подходят ближе и как будто собираются вокруг него танцевать. Дьявольская невинность и чистота детей, танцующих вокруг погребального костра, создают ощущение простого и мрачного торжества, в отличие от пустых и безвкусных государственных похорон. Искры, жар, горячий воздух, дым и энергия жизни, стрелой поднимающаяся к небу – великолепная наглядная демонстрация сил природы. Как горящий корабль викингов, плывущий по реке в Вальхаллу. Я думаю о тех, кто теперь наполнял своей сладостью мою пустую жизнь и воздух Лондона. Я стою там, как покорный церемониймейстер, лишенный дара речи от их всепоглощающего присутствия. Через открытые французские окна динамики в моей квартире играют «Турбулентные колокола». Я вспоминаю тех, кого сжигал. Я знаю, что они в тот момент находятся не в пламени, а во мне, став неотъемлемой частью меня. Им не нужны оскорбительная монотонность униформы и анонимное корпоративное кладбище. Их плоть перемешивается друг с другом в общем огне, и в пепле они становятся едины. Дети отворачиваются, чтобы продолжить жить своей жизнью. В отблесках костра садится за горизонт солнце, и я, рыдая, допиваю бутылку до дна.

«Я стоял там в удивлении, – писал он позже, – пытаясь понять, что именно сейчас произошло. Я не мог поверить в то, что я, Дес Нильсен, действительно все это сделал. Случившееся казалось всего лишь плохим сном, от которого я скоро проснусь или, еще лучше, забуду его навсегда».

По мере того как костер угасал, Нильсен еще несколько раз возвращался к нему, чтобы посмотреть, не осталось ли каких-то видимых улик. Заметив в центре кострища череп, он раздробил его садовыми граблями в порошок и разровнял землю на его месте. Когда не осталось ничего, кроме пепла, он положил на этот пепел несколько кирпичей из сарая, чтобы отбить охоту у любопытных в нем копаться. Затем он вымыл пол сарая с дезинфицирующим средством, дал ему высохнуть и заменил дверь. Наконец, он поставил на место доски в заборе и вернулся в квартиру, утешая обеспокоенную Блип. «Все хорошо, – сказал он ей. – Теперь все будет хорошо».