Брайан Мастерс – Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (страница 33)

Почему же, если насилие столь противно его принципам, инстинкту и природе, он все-таки убивал? По его словам, он представлял собой самого не подходящего на роль убийцы человека. Это случалось у него как будто «по капризу природы».

Хотел бы я, чтобы существовал, так сказать, четкий мотив, – по крайней мере, тогда я смог бы осознать суть проблемы. Сексуальный маньяк? Я могу солгать и сказать, что они отказывали мне в сексе, и тогда я убил их. Но это неправда. Кража? Нет, невозможно. Садизм? Нет, мысль о причинении боли другим мне неприятна. Некрофилия? Мысль о том, чтобы осквернить святость мертвого тела сексом, меня совершенно не заводит[18]. Ненависть или месть? Нет, я не помню по отношению к ним никакой ненависти. Безумие? Нет, я не чувствую себя безумным. Временное помешательство? Возможно, но подобное пьяное помешательство могло бы прекратиться, если бы я прекратил пить. Кем я точно являюсь – так это совершенно безответственным человеком.

Другим тревожным аспектом этого дела является мотив, столь странный, несоответствующий и несоразмерный по отношению к самому убийству, что кажется почти оскорблением. Мы уже видели, что Нильсен сажал тела убитых перед телевизором и заводил с ними до странности обычные беседы, а также аккуратно мыл их и высушивал полотенцем, чтобы сделать их чистыми и приятными. Очевидный и неприятный факт: Нильсен убивал ради компании, ради того, чтобы ему было с кем поговорить, было о ком заботиться. Нильсен объясняет свои чувства следующим образом:

Ни в одном из этих случаев я не чувствовал какой-либо ненависти по отношению к жертвам… Я помню, что выходил по вечерам из дома в поисках компании и дружбы, которая могла бы перерасти в долговременные сексуальные и социальные отношения. Во время этих поисков я не думал о смерти, об убийстве или о прошлых событиях. Я жил лишь настоящим и будущим. Одних я приглашал к себе в гости, другие приглашали себя сами. Секс всегда был второстепенен. Я хотел теплых, искренних отношений, хотел найти кого-нибудь, с кем мог бы поговорить. Кроме того, я хотел быть хорошим и гостеприимным хозяином. Из-за побочных эффектов алкоголя секс происходил (или не происходил) только наутро. Ночью я просто испытывал радость от того, что кто-то лежит рядом со мной в моей постели. Я никогда не планировал кого-то убить. Это какая-то странная и необъяснимая аномалия. После я всегда пребывал в растерянности и в шоке, меня всего трясло. Я впадал в отчаянье, скорбел и чувствовал себя опустошенным. Даже если я знал, что тело мертво, мне казалось, что личность внутри еще держится и слушает меня. Я тщетно искал отношений, которые были мне недоступны. Почему-то я чувствовал себя неполноценным человеком… Секс не был постоянным фактором при выборе жертвы (как я это сейчас понимаю). Единственным общим фактором для всех случаев без исключения была потребность справиться с одиночеством. Чтобы я мог с кем-то побыть и поговорить. Не все из них являлись бездомными бродягами. И не все бездомные молодые люди, заглядывавшие ко мне в квартиру, были убиты или атакованы. И даже не все являлись гомосексуалами или бисексуалами: в большинстве своем они просто посещали те же пабы и бары, что и я. Гораздо чаще они подходили ко мне сами, чем я – к ним… Иногда мне кажется, что, отнимая их жизнь, я совершал благое дело, поскольку так я мог наконец освободить от страданий.

Тут можно спросить, кому на самом деле он старался облегчить жизнь: жертвам или себе? В разуме убийцы эти понятия тесно переплетались. По его словам, в момент убийства весь смысл его существования сводился к совершению этого поступка. Еще более очевидным его запутанное самовосприятие становится в следующих строках: «Я никогда не чувствовал, что убиваю кого-то. Мне казалось, я просто предотвращаю что-то ужасное. Я ощущал компульсивный порыв сдавить человеку горло и освободить его (и себя заодно) от чего-то невыносимого». Нильсен сам подчеркнул эти слова, но другим может показаться, что слова «и себя заодно» можно было подчеркнуть более весомо. Беседы с психиатром давались ему тяжело, поскольку его заставляли подробно вспоминать каждое убийство. По его словам, ему и без того было трудно сохранять самоконтроль во время допроса в полиции:

Я не могу заставить себя вспоминать эти инциденты снова и снова. Эти уродливые образы кажутся мне совершенно чуждыми. Мне кажется, я не участвовал в них, только стоял в стороне и наблюдал – будто главный оператор, снимающий пьесу из двух актеров.

И это снова говорит нам о его отстраненности от происходящего и его расколотой личности. В этой «пьесе» он – убийца, жертва или режиссер? Роли изменчивы, не зафиксированы строго, не окончательны. Личность Нильсена периодически выпадает из фокуса и возвращается обратно.

В разуме убийцы путаются не только роли, но и, возможно, понятия. Еще на Шетландских островах годами ранее мы видели, что понятия Нильсена о любви и смерти странно переплетены между собой: слияние, подтвержденное его фантазиями с зеркалом, где нарциссическая любовь могла быть выражена только в том случае, если его отражение застывало в подобии смерти и, позже, бледнело и синело, чтобы больше походить на труп. Как еще можно истолковать его мысли по отношению к Стивену Синклеру в момент убийства («Я смутно хотел облегчить его ношу»), если не как его гротескно извращенное понимание любви? Желание облегчить чужие страдания, забота, с которой он относился к жертвам после смерти, желание лелеять и обладать, посмертное восхищение перед зеркалом («Никогда в жизни его так не ценили») – все указывает на почти немыслимую и неприятную вероятность, что акт убийства для него равнялся дьявольски искаженному акту любви.

Разумеется, это неприменимо в тех случаях, когда никакой любви к жертвам он не чувствовал, как в случае с истощенным незнакомцем, на которого Нильсен даже смотреть не желал после смерти, хотя путаница в ролях могла иметь место и тогда. Но по теме безнадежного слияния его понятий о смерти и любви существует любопытное стихотворение, написанное Нильсеном в ожидании суда, в котором слова «зло» и «любовь» меняются местами, и «убийство» в первой строфе становится «любовью» в последней:

Запуталось все: и правда ли я злой, Родился ли я злым? Всегда ли был таким? Коль зло – итог, Откуда все сомнения? Всегда убийство было преступлением. Как оправдаться я могу, когда невинные Лежат столь тяжким грузом на душе? Я жил, как трус, Все прячась за законом, Вина моя бьет погребальным звоном. Убить врага, конечно, дело чести, И умереть, сражаясь, не позор. Доверие ж разрушить — В чем заслуга? Неужто можно выжать жизнь из тела друга? Приговорен тем фактом, что я злой, От зла все время люди умирают. И коль любовь – итог, Откуда все сомнения? Всегда любовь считалась преступлением.

Я опустил здесь еще три строфы, но они не меняют течение стихотворения (Нильсен отрицает путаницу. Он виновен в «убийстве» мужчин, но всю жизнь его обвиняли в «любви» к мужчинам. Его стихотворение подчеркивает этот контраст). Другое стихотворение, написанное им после прочтения «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда, метрическому ритму которой он подражает, рассказывает о похожих идеях:

Настал ли тот момент, когда Все спросят: «Почему»? Я сплю. «Со мной ты навсегда», — Я говорю ему. Но коль должно все умереть, Взаправду ли любовь в том есть?

Нильсен осознал, что через убийство он выражал свои эмоции. «Разве они не знают, что я потерял то, что любил?» Подводя краткий итог: Нильсен ходил по пабам в поисках компании, чтобы облегчить свое одиночество, но находил лишь временных компаньонов, которые приходили и уходили. И тогда он находил других, менее удачливых, которых хотел оградить от бед и о которых хотел позаботиться. Они умирали: он не давал им шанса отвергнуть его заботу и уйти самим. Но: «Вместо любви я сеял лишь смерть… Они были мне настолько небезразличны, что я пожертвовал их жизнями (и в конечном итоге своей собственной) в погоне за этой извращенной одержимостью».

После долгих раздумий Нильсен решил проблему с избавлением от тел. Трупы в квартире не вызывали у него беспокойства, и избавлялся он от них только тогда, когда для них больше не хватало места. После семи с половиной месяцев пребывания под половицами 11 августа 1979 года первая жертва была сожжена на костре в саду дома № 195 на Мелроуз-авеню. Следующим летом под половицами скопилось еще два тела, и одно из них разлагалось так сильно, что в квартире стоял постоянный запах. Тогда Нильсен решил, что пора его убрать. В кладовке под лестницей хранились старые чемоданы. Нильсен достал трупы из-под пола, положил их на пол в кухне, разрезал их на части, распределил части по пакетам и набил чемоданы этими пакетами. Затем он вынес чемоданы в садовый сарай (изначально построенный для Блип), построил вокруг низкую кирпичную стену, положил туда пару палочек благовоний и накрыл все газетами и кирпичами. Дверь в сарай он никогда не закрывал, и в течение следующих шести месяцев чемоданы с их мрачным содержимым оставались там.

В сентябре, октябре и ноябре 1980-го еще трое мужчин умерли и были помещены под половицы. В какой-то момент под половицами находилось сразу два целых тела и одно расчлененное. Когда Нильсен забывал убрать тело с глаз долой (да, иногда он забывал об этом), он получал внезапное напоминание об этом, когда открывал шкаф: «На меня из шкафа упали две голые ноги, и я резко вернулся в реальность».