Брайан Ламли – Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9 (страница 22)

Чума свирепствует уже второй год. Она пришла с юга, из далёкого Египта, появившись в самых отдалённых провинциях прошлой весной. Оттуда она распространялась от деревни к деревне, от города к городу, отступая с наступлением холодов только для того, чтобы вновь объявиться на окраинах империи с весенним теплом. В апреле первые случаи заболевания были зарегистрированы в портовом районе города.

Лекари в отчаянии. Такого они ещё не видели. Сначала озноб. Заразившемуся человеку становится плохо, и он впадает в бред. Кто-то кашляет кровью и быстро умирает, но большинству везёт куда как меньше. Слишком слабые, чтобы подняться, больные могут только ждать появления бубонов: шишек величиной с куриное яйцо, прорастающих, словно чудовищные грибы, из паха и подмышек. Со временем бубоны чернеют и крошатся, а инфекция, проникшая в кровоток, огненным потоком разливается по каналам организма, подводя жертву к агонии смерти. Многие на последнем издыхании, кривя рты и пуская пену, проклинают Бога, а тьма в их глазах бурлит, будто кипящее масло.

Болезнь мало кого щадит. Выживают те, у кого загноившиеся бубоны разрываются, но Юстиниан сомневается, что дальнейшая жизнь соразмерна цене каждодневных страданий. Ибо поборовшие недуг люди неизбежно становятся калеками с уродливыми лицами, перекошенными до жути, и мышцами, постоянно дёргающимися до такой степени, что трудно удержаться на ногах.

В считаные дни болезнь охватила все кварталы Константинополя, и Юстиниан решился на принятие крайних мер. Один из его советников — человек необычных взглядов и идей, пренебрегающий наставлениями астрологов и лекарей, — предложил закрыть городские ворота и прекратить всякое передвижение по улицам. Император согласился. Позже он приказал собирать покойников по домам и хоронить на краю города. Когда огромные ямы заполнились, а работники погребальных команд замертво повалились в вырытые ими же могилы, Юстиниан повелел растворять мертвецов.

Для вышеозначенной цели была отведена башня. В полу топорами прорубили большое отверстие и сбрасывали тела в этот импровизированный каменный мешок. Сверху лили едкий раствор щёлочи, чтобы трупы разжижались и стекали друг по другу. Образовавшееся зловоние напоминало адские испарения, и ядовитое туманное облако нависло над столицей, словно саван для империи, конец которой предрешён.

Феодора шевелится. Она бормочет короткую молитву и опускает его голову на пуховые подушки. Нежно, очень нежно. Его лоб горит от отсутствия её поцелуя. Она отходит… приостанавливается. снова возвращается к постели. Она касается губами его лба.

Он не открывает глаза. Он не может смотреть на неё. даже когда она отворачивается и отступает к выходу, задерживаясь лишь для того, чтобы проститься.

— Отдыхай, любовь моя, — шепчет она. — Скоро твои мучения закончатся.

Затем она исчезает за занавесками. Лёгкие шаги удаляются по коридору, а последние нотки духов заглушаются запахами благовоний.

Комната пуста. Он один.

Снова шелест занавесок.

В глазах мутнеет, а следом накатывает волна пульсирующей боли, сопровождаемая испепеляющим жаром лихорадки. Чудится, что в комнате кто-то есть.

Он шарит взглядом по дальним углам комнаты. Он не смеет повернуть шею. Бубон на горле настолько разросся и воспалился, что любое неосторожное движение может привести к потере сознания. По занавескам пробегает рябь, будто от слабого ветерка, хотя воздух остаётся застоявшимся и удушливым.

— Да? — хрипит он, не в силах поднять голос выше шёпота.

Ответа нет.

Занавески слегка раздвигаются, в результате чего тени возле них смещаются, скручиваются, распадаются на неровные куски. Из образовавшейся щели в комнату просачивается видимая тьма, которая клубится дымом цвета густейшей из теней. Она пересекает комнату, надвигаясь беззвучно и безостановочно, приближаясь к постели с неумолимой медлительностью мирового океана, чьи приливы способны поглощать даже горы.

Возле постели тьма обретает чёткие очертания, складываясь в тонкую фигуру: безволосую, в лохмотьях, ростом выше самого высокого из воинов. Она склоняет голову, словно в знак почтения. Её голос схож со скрипом кедра в бурю.

— Ваше Величество, — произносит она.

— Наконец-то ты пришла, — шепчет Юстиниан. Он чувствует облегчение. Уже несколько дней он ждёт последнюю посетительницу своего смертного ложа.

— Это чистая правда, что я пришёл, — доносится в ответ. — И что мой визит долго откладывался. Однако боюсь, что я не совсем тот, кого вы себе представляете.

— Не… Смерть?

Фигура отрицательно мотает головой.

— Я лишь одно из лиц тьмы, Ваше Величество. Маленькая смерть, что всегда с вами: конец, который вы несёте в себе, как и остальные люди, будто тайну. Ту, которую никому нельзя доверить или открыть… даже любимой женщине.

— Кто же ты тогда?..

— Я здесь новичок, — молвит незнакомец. — Веками я жил среди пирамид и колышущихся песков Египта. Меня называли «фараоном». Я имел власть, блистал ужасом, но мой голод был… ненасытен… Ваши нынешние страдания весьма значительны. Я знаю. Тем не менее, вы не можете даже вообразить, каково это — тысячи лет терпеть голод, который невозможно утолить. Итак, я отправился на север и прибыл в ваши земли прошлой весной.

Наступает понимание.

— Ты. всадник Апокалипсиса? Мор?

Визитёр пожимает плечами. Одно плечо на мгновение отделяется, зависнув в воздухе клубящимся дымом, а затем вновь воссоединяется с телом.

— Это правда, что некоторые именно так меня и именуют. Для других я просто Чёрный Человек. Вам я, должно быть, кажусь тенью, словно старуха Смерть, прихода которой все люди боятся. На самом же деле я материален по своей природе и мало чем отличаюсь от вас. В то время как вы состоите из крови и костей, моё тело сформировано из миллиона крыс и миллиарда насекомых — все они собраны воедино, сконцентрированы во мрак, более глубокий, чем любой иной… В апреле текущего года я сел на корабль, идущий в ваш город. Прибыв на место, я сошёл на берег. С тех пор тружусь не покладая рук. Но голод не ослабевает, а я всё больше… устаю.

Голос надламывается, будто кедр под порывом ураганного ветра.

Повисает тревожная тишина.

— Я не понимаю, — выдавливает Юстиниан. — Если настало моё время… то, пожалуйста, забери меня, и давай покончим с этим делом. Больше не продлевай мои страдания.

— Вы неправильно истолковали цель моего визита, — тяжело вздыхает посетитель. — Я пришёл к вам не как правитель — хотя многие считают меня таковым, — а как проситель.

К удивлению Юстиниана, незваный гость подгибает ноги так, что оказывается на коленях, а его голова возвышается над скомканным одеялом.

— Ваше Величество, я пришёл сюда, чтобы просить… просить об услуге и сделать предложение.

Юстиниан закрывает глаза. Комната вращается, потолок давит. Император сомневается в себе, сомневается во всём. Когда он открывает глаза, тьма не шевелится. Она стоит перед ним на коленях, склонив голову, словно верный подданный, неподвижно ожидающий приказа.

— Какую… услугу… я могу тебе оказать? — взволнованно шепчет Юстиниан. — Тебе, имеющему такую власть. Тебе, которому не может указывать ни один император.

— Я умираю, — заявляет визитёр. — Вы победили меня. или почти победили. Голод растёт, а силы меня покидают. Это правда, что люди гибнут на улицах каждый день, однако вы поймали меня в ловушку, заперев в стенах города. Есть другие земли, в которых я мечтал побывать. Есть империи, о которых я слышал и которые никогда не увижу.

Я умру здесь, Ваше Величество, но не в одиночестве.

— Да, — соглашается Юстиниан. На его теле пульсируют бубоны — ноющие, ядовитые, стремящиеся распространить свой губительный огонь через кровоток по всему организму.

— Ваше время действительно близится, — говорит посетитель. — Через несколько часов вы испустите последний вздох и перейдёте за завесу в то, что лежит за ней. Вы можете представить последующие события? Тело пролежит здесь некоторое время, прежде чем лекари поймут, что вы скончались. Естественно, позовут императрицу: жену, которую вы при жизни так нежно любили и из обычной блудницы сделали равной себе. Она станет оплакивать вас, целуя остывающие губы, и всю ночь пробудет рядом. Это…

Гость снова вздыхает, его дыхание подобно шелесту далёких ветвей. В голосе угадывается искренняя печаль, более глубокая, чем та, которую Юстиниан когда-либо знал.

— Это будет её последняя ошибка.

Слова как бы повисают в пустоте, смешиваясь с ароматным дымком, вьющимся из курильницы для благовоний и ещё больше скрывающим тёмную фигуру, застывшую возле кровати.

Юстиниан пытается приподняться на локтях. Боль слишком велика. Сознание затуманивается, незыблемо удерживая лишь одну мысль, одно слово, одно имя.

Император спрашивает чуть слышно:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Разумеется, Ваше Величество, можно кое-что предпринять. Я перед вами на коленях, но с протянутой для дружбы рукой. — Из тьмы появляется отросток, который вытягивается вперёд, показывая ладонь с пятью удлинёнными пальцами. — Мы оба при смерти. Умирающие властители, так сказать. Однако нам не обязательно расставаться с жизнью. И вашей императрице тоже.

— Что ты предлагаешь?

— Дайте мне власть над вашей империей, — просит визитёр. — Сделайте меня союзником, и я стану другом — самым верным из тех, которые у вас имеются. Болезнь, пожирающая вас, отступит. И императрица ещё долго проживёт, чтобы почить вечным сном в своё время.