Брайан Ламли – Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9 (страница 21)
— Нет, это делает его счастливым.
— Но не тебя?
— Все люди разные. — Епископ пожал плечами.
— Ты прямо святая невинность.
— Попрошу без оскорблений. Я же воздерживаюсь от комментариев по поводу тех нелепых щупалец, которыми ты размахиваешь перед моим лицом.
— Аргх!.. — взвизгнул Тимос.
— Они тебе не нравятся? Прошу прощения; я переоблачусь.
Воздух вокруг Проба сгустился; ослепительно вспыхнул свет, а с пола пещеры поднялась вонища, гораздо худшая, чем серная. Когда епископ снова смог видеть, над ним возвышался змей — чудовищных размеров и ухмыляющийся.
— Это хуже прежнего сгустка со щупальцами. Ты не мог бы измениться обратно?
— Прости, но ты задел его чувства. Он стал совсем застенчивым; не думаю, что смогу убедить ту
— Безмерно жаль. Новая
— Ты уверен, что хочешь, чтобы я снова переменился? У тебя только три шанса. Что, если моё следующее лицо окажется гаже первых двух?
Проб ненавидел и боялся змей больше всего на свете. Он страшился их даже пуще, чем родного отца. Когда прославленный полководец приказал убить змею, испугавшую его коня, молодой Проб вынул меч, чтобы обезглавить ползучую тварь. Она подняла чешуйчатую зелёную голову, сверкнула золотистыми глазами, показала розовый язык и улыбнулась. Проб лишился чувств. Это трагическое событие, как никакое другое, убедило отца в том, что сыну не суждено стать воином.
Проб сжал мышцы сфинктера и уставился на чудовище, стараясь не грохнуться в обморок.
— На чём мы остановились? — спросил змей. — Ах да, вспомнил! Ты собирался отдать мне свою веру в обмен на жизнь и рассудок друга.
— Я мог бы попытаться, но не думаю, что получится. Дело в том, что вера слишком глубоко укоренилась в каждой частичке меня — не только в разуме, но и во всех фибрах тела, даже в подошвах ног, — это всё принадлежит Господу. — Проб приподнял шляпу. — Включая каждую прядь моих волос.
— Фу! Положи это обратно. Ну и мерзость.
Епископ вернул на голову шляпу, методично заправляя сальные пряди под её края.
Уголки змеиной пасти изогнулись, образуя полумесяц.
— Возможно, ты прав. Мы не испытываем особой радости от вероотступничества. Если вера достаточно сильна, чтобы её стоило иметь, то эта навязчивая штука всегда находит способ ускользнуть обратно к своему первоначальному владельцу.
— Должно быть, у меня есть что-то ещё, что может представлять ценность. Я не очень богатый человек, но мой отец… ты, кажется, его знаешь.
— Ха, земные богатства для меня ничего не значат. Теперь, когда я рассмотрел тебя более внимательно, увидел… Есть что-то ещё — что-то такое, что ты ценишь и любишь, однако сам того не осознаёшь.
— Что же это?
— Арррррррр! — отчаянно рычал Тимос, дёргаясь на полу.
— Твои сновидения.
Требование оказалось настолько неожиданным, что Проб покачнулся, когда голова закружилась от попыток сдержать страх и понять игру, затеянную змеем.
— Может, и впрямь нужна менее угрожающая
Теперь перед епископом стоял одинокий дряхлый старик. Кожа была желтушной; под злобными глазами набухли багровые мешки. Редкие волосы — седые, немытые, пахнущие плесенью — прилипли к пепельно-серой макушке. От старика несло разложением и обидой— как из глубокой ямы заброшенного колодца.
— Так лучше? — поинтересовался он.
— Незначительно.
— Итак, твои сновидения— твоя способность видеть и помнить земли, по которым путешествуешь во снах… Согласен ли ты отказаться от этого ради спасения друга?
— Если это необходимо, чтобы вырвать Тимоса из лап кошмара, то я готов.
— Да будет так. — Старик протянул ужасную склизкую руку, одобрительно потрепал епископа по щеке и ущипнул за ухо.
Стараясь не опозориться, Проб затаил дыхание и напрягся всем телом, сосредоточив взор на прижавшемся к стене Тимосе, в то время как чудовище исследовало щели его головы и, наконец, забралось в уши. Епископ чувствовал, как удлиняющиеся и утончающиеся пальцы прощупывают слуховые каналы, проталкиваясь всё глубже. Боль от этого усиливалась и усиливалась, но он не мог ни пошевелиться, ни закричать, пока горячая жидкость вытекала из него в сосуд, подставленный существом.
Он очнулся, кувыркаясь в круговерти клубящейся пыли, вопящих упырей и огромных каркающих чёрных птиц. Несясь в туманный мрак, Проб отметил, что Тимос сжимает его руку, будто утопающий, полный решимости не потерять спасительную соломинку. Злые голосящие птицы метались и хлестали крыльями по их лицам. Проб знал, что если отпустит руку Тимоса, то друг будет потерян навсегда.
— Держись крепче, Тимос! Мы справимся!
— Я пытаюсь! Пытаюсь! — раздались в ответ хриплые крики.
Какая-то часть разума Проба подметила, что если Тимос может членораздельно говорить, значит, состояние того улучшается. Наполнив лёгкие воздухом, Аарон Проб с мужеством, о котором даже не подозревал, прокричал птицам и кружащимся облакам:
— Будьте вы все прокляты! Вы не заберёте моего друга!
Вихрь вращался всё быстрее и быстрее; ад из пыли, веток, камней, щебня, песка и кусков мёртвых морских существ толкал людей вперёд. Но вот завывающие голоса стихли, атакующие птицы прекратили преследование, а Проб и Тимос оказались сцепившейся кучей выброшены на пол хорошо знакомых им обоим покоев.
— Ты выглядишь лучше, — произнёс Проб, поднимаясь с пола второй раз за день.
— Спасибо. Как вы? — осведомился Тимос, который глядел на доброго епископа так, словно боялся, что тот при малейшем дуновении ветерка осыплется горсткой пепла.
— Хорошо, я полагаю. Помнишь, где мы были, и чем мне пришлось пожертвовать? — Проб слегка потряс головой, словно отгоняя наваждение.
— Я всё помню. Вам не следовало так поступать. соглашаться на отказ от собственных сновидений.
— Какой прок от снов, если у меня не стало бы тебя, готового их выслушивать?
Тимос поморщился. С логикой епископа не поспоришь.
— Как вы на самом деле?
— Не знаю. Я не уверен… не хуже, кажется, — ответил Проб, ощупывая свою голову. — Спроси меня утром.
Даниэль Миллс
БЕЗЗВУЧНО, БЕЗОСТАНОВОЧНО
Он открывает глаза, разбуженный колыханием занавесок и шорохом ткани по плитам пола. Звуки, усиленные тишиной комнаты, оглушают. Они прорываются сквозь пелену сна и лихорадки, возвращая его к агонии слабеющего тела. В комнате темно. Он не знает, который сейчас час.
Занавески в дверном проёме раздвигаются, впуская смесь ароматов шафрана и жасмина.
Он притворяется спящим. Его укрывает её тень, будто ещё одно одеяло, затемняя пространство под веками. Она не принесла свечу, и за это он ей благодарен. Он не выносит, когда на него смотрят. Последние часы его сознание напоминает сумеречную пустыню или ночное небо, где мерцают пятна угасающих видений. Жить осталось недолго. Бубон в паху размером со сжатый кулак, а кожный покров вокруг потемнел.
Она наклоняется. Её вуаль скользит по его лбу, носу, почерневшим губам. Слегка приподняв его голову с мягких подушек, она прижимает её к своей груди, хотя он не раз умолял не подходить к нему. Аромат шафрана щекочет нос, вытесняя запахи болезни, лечебных порошков и благовоний, сжигаемых для того, чтобы отгонять миазмы. Он выдыхает.
Она не оставит его. Он вырвал её из лап борделя, и она была рядом на протяжении всего правления, даже когда сам город восстал против него. Дни мучений, дни пожарищ — бунтовщики осадили дворец. Хотелось бежать, броситься в воду и вплавь спастись от разъярённого люда, но она не испугалась. Она сказала, что примет смерть достойно. Одеяние императрицы, по её словам, послужит прекрасным погребальным саваном. Что ему оставалось делать, кроме как стоять рядом с ней и сражаться? По его приказу десятки тысяч были зарублены в стенах ипподрома, но это лишь малая жертва, принесённая во имя жизни Феодоры.
Теперь она правит от его имени, хотя скоро их ждёт вынужденная разлука, погружающая в страдания могильного одиночества. У него нет надежды на Небеса. Наедине с ночью он даже молился, вверяя душу тьмы, ибо ни один из светлых богов не приблизился к нему. Всадник Апокалипсиса давно пересёк границу империи, и дни её столицы сочтены.