Брайан Ламли – Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9 (страница 14)

По мере нашего продвижения вперёд, число других путешественников стало уменьшаться. В конце концов, мы покинули Великий шёлковый путь и ступили на неизведанную территорию. Дорога сужалась и вилась через просторы рисовых полей, где под палящим солнцем трудились сутулые крестьяне.

К сожалению, жители империи Хань редко видели монахов, а тем более просящих подаяние, и не знали, как к нам относиться, к тому же один из нас являлся инородцем, а другой — юнцом, не успевшим отрастить бороду. Когда мы протягивали чаши для подаяний, они ехидничали, отпускали оскорбительные замечания в адрес нищих, а некоторые даже плевали под ноги. Через несколько дней после того, как сошли с Великого шёлкового пути, у нас закончился тщательно хранимый рисовый паёк, и мы были настолько голодны, что начали спотыкаться.

— Брат Сатиндра, — нехотя сказал я, когда брёл сквозь ещё один жаркий и пыльный день, — нам необходимо найти еду.

Я имел в виду, что мы должны украсть, если не способны выпросить, хотя и не мог заставить себя прямо это предложить.

Сатиндра кивнул.

— Амитабха поможет, — молвил он с непоколебимой уверенностью, ничем не выдавая, понял ли скрытый смысл моих слов. — Гуру послал нас сюда, чтобы нести дхарму; Амитабха поможет.

Стыдно признаться, что тогда я практически утратил веру, но Сатиндра никогда не переставал верить. Даже когда мы, пошатываясь, подошли к небольшой хижине из глины и бамбука, настолько измученные, что едва держались на ногах, он достал чашу для подаяний и слабым от голода голосом изрёк традиционные слова благословения. Наши носы щекотал запах вечерней трапезы, аромат столь дразнящий, что я громко застонал.

Девочка, появившаяся на пороге, могла бы быть моей младшей сестрой. Невысокого роста, с золотистой кожей и иссиня-чёрными волосами, скромно собранными на затылке. Она носила такую же простую одежду из хлопковой ткани, как и все ханьские крестьяне. Её узкие глаза — так похожие на мои! — расширились, и она скрылась внутри хижины, зовя старших на местном диалекте.

Я снова застонал, на этот раз пораженчески, в полной уверенности, что нас прогонят, и мы умрём на пыльной дороге. Сатиндра повернулся, взглянул на меня, ободряюще улыбнулся потрескавшимися губами и прошептал:

— Верь, младший брат.

Девочка вернулась вместе с беременной женщиной, а за ними следом приковыляла маленькая старушка с круглым пухлым личиком. Женщины без каких-либо вопросов или рассуждений пригласили нас войти, и вот так мы были спасены, а крепость веры Сатиндры прошла очередную проверку.

Девочку звали Джун, беременную женщину, её мать, — Бао-Юй, а старушку, бабушку Джун, — Мэй. Как объяснила бабушка Мэй, мужчины сейчас пьют рисовое вино и играют в азартные игры, поэтому женщины могут делать всё, что заблагорассудится, в том числе кормить странствующих монахов. Она рассказывала это, пока мы с жадностью поглощали варёный рис и самую вкусную горячую похлёбку из тех, что я когда-либо пробовал. Бабушка Мэй непринуждённо болтала на протяжении всей трапезы, жестикулируя коротенькими сморщенными ручонками, щуря чёрные глазки-бусинки и улыбаясь беззубой улыбкой. Я, незнакомый с местным диалектом, понимал лишь половину из того, что она говорила, а бедный Сатиндра, владеющий только учёным языком ханьцев и не знающий ни одного грубого крестьянского наречия, не мог ничего толком разобрать, но мы с энтузиазмом кивали, стараясь казаться хорошими слушателями.

Когда аппетит был утолён, бабушка Мэй попросила поведать нашу историю.

— Вы должны извинить брата Сатиндру, — сказал я. — Он изъясняется исключительно на языке учёных.

— У тебя странный акцент, — подметила бабушка Мэй с прищуром поверх щёк, похожих на сливы.

— Я рос в деревне неподалёку отсюда, — пояснил я, — но много лет не был дома. Я мало что помню.

Старушка кивнула, откинувшись на подушку, и повторила свою просьбу о нашем рассказе.

Я старался изо всех сил, взаимозаменяемо сочетая учёный язык с диалектом своей деревни. Метод оказался на удивление эффективным.

— Мы монахи из монастыря в Гандхаре, — повествовал я. — Сатиндра знает много языков, а я родом из Хань, и наш Гуру подумал, что было бы мудро послать нас сюда распространять слово дхармы. Мы долго шли, разыскивая деревню, где я родился. Я запамятовал дорогу, поскольку был очень мал, когда меня увели из родного дома.

Бабушка Мэй фыркнула.

— Почему родители отослали тебя? Здорового и крепкого мальчика?

Я пожал плечами.

— Позднее, когда я стал старше, мне объяснили, что причина кроется в неспособности родителей прокормить чересчур большую семью.

Старушка глубокомысленно кивала головой, покачивающейся на тонкой шее.

— Несколько лет назад случилась засуха. Хорошо помню, что дети во многих семьях голодали. — Она сокрушённо поцокала языком, вспоминая это бедствие. — Значит, твои родители были крестьянами?

— Да. Отец и мать работали на рисовом поле. Смутно припоминаю четырёх братьев и одну сестру, но, возможно, есть другие, которых отослали, как и меня, или которые родились после моего ухода, — ответил я.

— Ты должен благодарить мать и отца за то, что отправили тебя к монахам, — укорила бабушка Мэй, заслышав в моём голосе нотки печали, когда я говорил о своей семье. — Они спасли тебя от жизни, полной непосильной работы, изнурительного труда и безутешной печали. Вместо этого ты научился читать и писать, не так ли? А теперь путешествуешь по миру! — Она фыркнула. — Это счастье для тебя. Жаль, что малышка Джун не мальчик, а то мы могли бы отправить её с тобой, куда подальше от этого прозябания.

Я посмотрел на Джун, которая смущённо отвела взгляд.

— Некоторые утверждают, что самыми преданными учениками Будды Амитабхи были его жена и наложницы, — произнёс Сатиндра на учёном языке ханьской знати.

Бабушка Мэй скептически хмыкнула.

— В тот день, когда женщинам разрешат стать монахами, мы научимся мочиться стоя, — заявила она, а затем рассмеялась, хлопнув ладонью по бедру. Бао-Юй и Джун выглядели неловко, но послушно улыбались грубоватой шутке. Задыхаясь от смеха, бабушка Мэй попросила чая, и Джун вскочила, чтобы приготовить его для всех нас.

— Расскажите мне больше о своём Амитабхе, — потребовала бабушка Мэй, и пока Джун измельчала чайные листья и кипятила воду, мы с Сатиндрой — он говорил на языке учёных, а я переводил кое-какие непривычные понятия на здешний диалект — делали всё возможное, чтобы объяснить дхарму.

Пока мы разговаривали, Джун вложила в маленькие руки бабушки глиняную пиалу с чаем; старушка поблагодарила и сделала глоток.

— Жаль, что ни одному из вас не нужна жена; малышка Джун уже прекрасно готовит чай, а ей едва пошёл одиннадцатый год! Подумайте, какой женщиной она станет всего-то через несколько лет!

Мы с Сатиндрой покраснели и уставились в пол. Некоторые философские школы последователей Амитабхи дозволяли брать себе жён, но только не наша; мы являлись смиренными монахами, посвятившими себя бедности и целомудрию. Бабушка Мэй посмеялась над нашей скромной реакцией на её слова и поинтересовалась:

— А твоя мама готовила такой чай, младший брат?

— Вы должны называть меня Вэнем, бабушка Мэй, — ответил я. — И да, она его делала. Я помню запах.

Это действительно так: аромат мяты, растёртой с чайными листьями, навевал воспоминания о детстве и тёмной хижине, где я спал, прижавшись к братьям.

— Стало быть, деревня, где ты родился, расположена недалеко отсюда, брат Вэнь. По аромату чая легко узнать то, в какой части империи Хань находишься, ведь листья обладают уникальным вкусом и готовятся по-разному, куда ни пойди. — Старушка сделала ещё один глоток и удовлетворённо вздохнула.

В памяти моей всколыхнулось былое, стоило лишь Джун передать мне пиалу с чаем. Мятное благоухание и тепло глиняной посуды, зажатой в руках, вернули меня в бамбуковую хижину моей семьи.

— Я много чего позабыл, в том числе название деревни, — тихо признался я. — Однако помню фестиваль, на котором мы сжигали подношения из чайных листьев, подобных этим… праздник Нефритового Журавля.

Бабушка Мэй всплеснула руками настолько резко, что её пиала с чаем упала, расплескав горячее содержимое по полу. Она выкрикнула что-то нечленораздельное, и глаза, обращённые ко мне, уже не искрились добротой и жизнерадостностью, а полнились страхом и отвращением. Её беззубый рот открылся, превратившись в чёрную щель, издавшую громкий клокочущий звук, от которого зашевелились волоски на моих руках. Перемена оказалась столь разительной, что я не успел среагировать; никто не успел. Мы все в недоумении уставились на бабушку Мэй.

Тогда девочка и её мать начали действовать. Бао-Юй обняла матушку и стала успокаивать, нашёптывая что-то на ухо; постепенно причитания сменились стонами. Они до ужаса походили на плач младенца. Тем временем Джун забрала у нас с Сатиндрой пиалы и стала выпроваживать из хижины.

— Что ты сказал? — спросил Сатиндра, пока Джун выдворяла нас на улицу.

— Только то, что в моей деревне был фестиваль, — ответил я. — Праздник Нефрито…

Я не успел договорить, поскольку бабушка Мэй снова завизжала, и Джун прижала свою маленькую ладонь к моему рту. Девочка с нескрываемым волнением покачала головой, а её узкие глазёнки так широко открылись, что я увидел белки вокруг чёрных радужных оболочек. Она вытолкала нас обоих за порог и вывела на дорогу, а после умчалась обратно.