Брайан Ламли – Исчадие ветров (страница 44)

В неистовой попытке оказаться как можно дальше от пруда, внезапно сделавшегося ужасающе живым, он отскочил от воды, но споткнулся на крошащейся земле. Водная поверхность пенилась, аморфные и неуклюжие куски синевы отделялись от нее, ползли по ботинкам де Мариньи и цеплялись к его ногам сквозь тонкую ткань брюк. Этих созданий с синей кровью были тысячи — не то ящерицы, не то пиявки, восьми дюймов длиной, похожие на плоских червей или на разжиревших головастиков.

Вода, казалось, вскипела от обилия этих существ, чей лютый голод высосал жизнь из этой поляны. Де Мариньи отдирал их от израненных ног, яростно лягаясь, изо всех сил пробиваясь к Часам, стоящим позади него. Чем дальше он отходил от пруда, тем с меньшей уверенностью ползли за ним ужасные создания, однако их лишенные век красные глаза злобно наблюдали за ним, а челюсти с бритвенно-острыми зубами жадно распахивались. Наконец де Мариньи оторвал от ног последних существ, поднялся на ноги, повернулся было к Часам, но тут же опять споткнулся и упал прямо в руки порождения самых кошмарных снов!

Ужасная фигура с головой волка обхватила его руками, бешеные волчьи глаза уставились прямо в его искаженное страхом лицо. Де Мариньи разглядел, что это человек, одетый в шкуру животного, и что он не один — остальные, одетые так же, стояли вокруг Часов, спокойно глядя на него. Они были похожи на краснокожих индейцев Земли, и в их глазах, смотревших из волчьих голов, можно было прочесть что угодно, только не дружелюбие.

Собрав все силы, де Мариньи вывернулся из бронзовых рук, что держали его будто тиски, и бросился к светящейся зеленым открытой панели Часов, но на полпути его встретил обух томагавка и отправил в черную яму забвения…

Он возвращался в сознание медленно и мучительно. Глаза под закрытыми опухшими веками будто бы затянуло матовым стеклом. Попытавшись их открыть, он еле сдержал крик боли и оставил это занятие, попробовав сконцентрироваться на восстановлении ориентации. Это оказалось совсем нелегким делом из-за пульсирующего рева в ушах, вместе с которым накатывали красные острые волны боли и мучительная тошнота. По мере того как его разум прояснялся, он пытался вспомнить, где он и что с ним случилось, но даже от столь незначительных усилий казалось, будто внутри черепа разливается кислота.

Красное пламя перед глазами постепенно спадало, уступая место болезненному холоду в костях и сведенных мышцах. Он сдержал рвотный позыв и попытался облизать запекшиеся губы, но язык наткнулся на что-то сухое и лишенное вкуса, рот был чем-то забит. Медленно и осторожно он повернул голову, отчего та начала кружиться, освободив рот, и выплюнул кровь, песок и что-то похожее на зуб, затем попытался вдохнуть. В одну ноздрю забился песок, а вторая была вся липкая и теплая от крови.

Де Мариньи охватил гнев на оцепеневшее вялое тело, которое не повиновалось его командам, и на глупую голову, в которой не было ответов на его вопросы. Где он, черт побери, находится? Что произошло? Кажется, он лежит лицом вниз не то на крупном песке, не то на рыхлой земле.

К нему стала возвращаться память, перед глазами промелькнула вереница ярких картинок: поляна в лесу, пруд с пиявкоподобными тварями, варвары с волчьими головами, стоящие вокруг Часов Времени.

Часы Времени!

Если с ними что-то случилось…

Он поднял голову, чтобы вытряхнуть из зубов песок, затем попробовал прикусить губу и убедился, что это принесло очередную волну боли. Он поморгал и, несмотря на боль, обрадовался слезам — они промыли глаза, и он чуть не ослеп от дневного света. Пусть в этом мире он был и неярким, но де Мариньи казалось, что вокруг сверкают тысячи ярких молний.

Немедленно вернулась тошнота, заставив его закрыть глаза. Только что увиденный им пейзаж — зеленые тени над песчаной поверхностью — сменился тупыми пульсирующими красными волнами, стон боли и отчаяния сорвался с его разбитых губ. Очень похоже, что после того, как он потерял сознание, его жестоко избивали.

Он подумал, что с руками и ногами что-то не так — он не чувствовал там сильной боли, однако не мог пошевелить ими. Неужели дикари что-то ему отшибли? Он снова попробовал шевельнуться и понял наконец, в чем дело — руки были связаны за спиной, а ноги — в районе щиколоток. Его шея тоже была стянута какой-то петлей, он почувствовал это, помотав головой. Он мрачно обдумал свое положение — устав развлекаться с потерявшей сознание жертвой, мучители связали его — но для чего?

Де Мариньи вспомнил об ужасных обитателях пруда, о том, что их внутренние жидкости придали воде ненатуральный синий цвет, и вдруг поймал себя на мысли — а что, если его…

Он снова заставил себя открыть глаза, на этот раз медленно, чтобы привыкнуть к свету, и постепенно окружающий мир принял четкие очертания. Он лежал в неглубокой впадине, уткнувшись подбородком в крупный песок — почву тихой лесной поляны. В отдалении были еще какие-то зеленые пятна — стена леса на том берегу пруда. Де Мариньи задрожал, и не только потому, что болезненный холод постепенно проникал до костей.

Аккуратно повернув голову налево, он увидел натянутый кожаный ремень, который тянулся от его шеи к колышку, вбитому глубоко в землю. Точно таким же он был привязан и с правой стороны. Он понял, что ноги тоже привязаны, когда у него не получилось согнуть их в коленях. Все попытки вырваться были тщетны, и он их быстро прекратил и принялся медленно и методично ругать себя за глупость. Как можно было быть настолько беспечным, проявить такую преступную тупость и попасть в подобную переделку? Немыслимо!

Преисполненный отвращения к себе и к своему печальному положению, он все же попытался проанализировать свою ошибку. Он верил, что знает, почему так произошло.

Приключения в мире земных сновидений, ужасные опасности и угрозы, с которыми он там столкнулся и победил, и почувствовал себя оттого почти непобедимым, усыпили его бдительность, и он уверился в ложной безопасности. Как же ему удалось, пройдя сквозь столь многое, в конце концов пасть жертвой каких-то дикарей на безымянной планете на окраине реальности?

Что больше всего рассердило пришельца с Земли, так это то, что на нем был антигравитационный плащ, который Титус Кроу принес с Элизии. В нем человек мог взлететь ввысь как птица, без малейших усилий. Он был уверен, что в мире сновидений сможет инстинктивно среагировать на опасность — нажать кнопку на ремне и вознестись в небо, но здесь, в этом непонятном новом мире… такое ощущение, что все происходило быстрее, чем он успевал на это реагировать.

Вот если бы высвободить одну руку и достать до кнопки…

То, что он увидел, отвлекло его от дальнейших мыслей о спасении и мгновенно вытеснило их из его головы — над краем ямки, в которой он лежал, внезапно показалась пиявкообразная тварь с синей кровью. Маленькие красные глазки твари тут же уставились на него; пульсируя всем медузообразным туловищем, тварь поползла вниз по откосу — прямо ему в лицо.

Застыв от ужаса, де Мариньи смог только подумать: «Мое лицо! Глаза!» Пульсирующая пиявка уже скалила зубы в нескольких дюймах от него, еще около дюжины ужасных тварей почти одновременно возникли над краем ямы, а он все не мог отвести взгляд. Словно загипнотизированный этой немыслимой ситуацией, злым роком, нависшим над ним, де Мариньи не мог пошевелиться и ждал, когда произойдет неизбежное…

Земля позади него содрогнулась, и нога в кожаном ботинке наступила на страшную тварь как раз в тот момент, когда она уже нацелилась в его лицо. Тварь впечаталась в сухую землю, и синяя жидкость обрызгала де Мариньи.

В следующий миг дважды блеснуло лезвие чего-то вроде копья, и ремни, стягивавшие шею де Мариньи, были перерезаны. Он почувствовал холодное прикосновение металла в районе кистей, и его руки стали свободны, затем ноги. В следующую секунду началось и вовсе удивительное зрелище — перед глазами де Мариньи возникла рычащая и ворчащая куча белого меха — медведь почти одиннадцати фунтов ростом неуклюже, но быстро топтал отступавших к пруду пиявкообразных тварей, и земля дрожала под его весом.

Прежде чем изумленный землянин смог собрать мысли и обдумать все эти чудеса, его аккуратно поставили на ноги. Останься он так стоять, окровавленный и слабый, он непременно упал бы, но твердые руки надежно держали его, а острый проницательный взгляд смотрел на него, сперва вопросительно, затем приветливо.

Он, в свою очередь, взглянул на того, кто его поднял, поперхнулся, затряс головой, не веря своим глазам, и в конце концов с трудом пробормотал:

— Хэнк? Хэнк Силберхатт? Я не…

— Я тоже, Анри, — перебил его техасец, — но как бы там ни было, я рад тебя видеть.

— Взаимно, Хэнк, — от всего сердца согласился де Мариньи, — так рад, что и слов нет!

Он посмотрел на мускулистых спутников Силберхатта — двух бронзовокожих индейцев и оливкового эскимоса и на чудовищного медведя, что топал и ревел уже на берегу пруда:

— Но где мы находимся, в каких таких пересечениях пространства и времени?

Понимая, что прибывший в Борею испытал страшное потрясение, Силберхатт осторожно отпустил его и удовлетворенно кивнул, когда де Мариньи, пошатнувшись, смог все же устоять на ногах.

— Мы в Борее, Анри, в одном из миров чужой вселенной. Я живу здесь уже какое-то время с тех пор, как Итаква притащил меня сюда. Что до тебя — я видел, как ты прилетел. Значит, получается, что Кроу говорил правду о своих старых часах, да?