Брайан Ходж – Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие (страница 98)

Было бы здорово сказать, что из этой пары слов вырос весь сюжет, но это не так. Вместо этого они два или три года жили на клочке моей бумаги и нахлебничали, не шевеля ни пальцем, чтобы отплатить мне за мою доброту. До тех пор, пока Джон Скипп не предложил мне добавить еще чуток страниц к огромному кирпичу антологии о демонах, которую он составлял. Едва начав писать рассказ, я осознал, что именно его дожидалось это название.

Я испытываю глубокую и неугасимую любовь к руинам, как древним, так и современным. Их эстетику я обожал столько, сколько себя помню. И вот мне пришло в голову, что наши современные руины — как раз те места, где могут обитать современные демоны в обличье людей, с которыми мы стараемся не встречаться взглядом.

Эта последняя деталь показалась мне особенно важной. В классических образах демонов есть что-то такое, что кажется теперь скорее притягательно-старомодным, чем пугающим. Их используют в рекламе. Я не шучу: пока я пишу эти слова, рядом со мной стоит бутылка White Rascal от пивоваренной компании Avery — этикеткой этого пшеничного эля, напоминающего бельгийский, правит бледный остролицый черт с красными когтями и остроконечным хвостом. Он меня не пугает. Он радует меня каждый раз, когда я его вижу.

С этой загвоздкой сталкивались и другие рассказчики.

Вот вам отличный пример: «Лестница Иакова», фильм с Тимом Роббинсом, вышедший в 1990 году… господи, так давно? Долгие годы сценарий Брюса Джоэла Рубина был одной из тех легендарных работ, которые блуждали по Голливуду; почти всем, кто его читал, он нравился, и тем не менее сценарий считался неэкранизируемым из-за того, какие амбициозные требования предъявлял к видеоряду. Образы демонов, описанные в нем, вряд ли могли быть позаимствованы из более классического источника — существа и адские пейзажи были вдохновлены гравюрами Гюстава Доре к роскошному изданию «Божественной комедии» Данте XIX века.

Когда производство фильма наконец-то запустили, режиссер Эдриан Лайн избрал другой подход и сделал своих демонов частью повседневного нью-йоркского пейзажа, поселив их в его щелях и трещинах, закоулках и темных коридорах. Я понимаю, почему он это сделал, даже если не брать в расчет бюджетные ограничения того времени, когда до безграничного буйства компьютерной графики оставалось еще много лет. Эти демоны казались гораздо более реальными. Они были достаточно похожи на людей, чтобы их сверхъестественные черты казались еще более нечеловеческими. Создавая их внешний вид, Лайн отбросил Доре и обратился к творчеству фотографа Джоэла-Питера Уиткина, в чьих постановочных фото и гротесках я нахожу ту же странную красоту, что и в самых изысканных руинах. И еще, если я правильно помню, там было кое-какое влияние картин Фрэнсиса Бэкона.

Моим же ориентиром послужил покойный польский сюрреалист Здзислав Бексиньский. Я открыл его для себя больше десятка лет назад, и с тех пор часто вдохновлялся его работами, как в своей прозе, так и создавая эмбиентные звуковые ландшафты. Картины его наиболее фантастических лет зачастую макабричны, часто пугающи, мрачны и угрюмы и полны его собственных вариаций на тему руин. И все же Бексиньский — который ребенком в оккупированной нацистами Польше наверняка видел столько ужасов, сколько другим хватило бы на несколько жизней, — стремился создавать картины, которые казались ему красивыми. И они действительно красивы.

Я могу понять это его стремление. Я ведь тоже просто хочу писать красивые рассказы.

«За нашими окнами, в наших стенах». Мне редко случается написать большой фрагмент какого-то текста, а потом отложить его на неопределенный срок, не зная общего сюжета, с которым он связан, однако этот рассказ начал свою жизнь именно так. Я написал отрывок о воображаемом магическом представлении и предшествующую ему часть о приезде Рони после того, как перечитал первый сборник Томаса Лиготти «Песни мертвого сновидца». Быть может, для всех остальных это будет не так очевидно, однако настроение этого сборника задержалось во мне и требовало выхода — результатом и стало описание представления.

После чего этот сиротка сидел без дела года три, прежде чем я понял, что с ним делать дальше. Быть может потому, что мне нужно было избавиться от влияния его вдохновителя и вернуться к тексту после того, как я снова почувствую себя собой.

Я понимал одиночество рассказчика. Поскольку у меня не было ни братьев, ни сестер, а в районе, где я рос, жило не так уж много других детей, я много времени проводил сам по себе. В последнее время, в авторских биографиях, мне нравится говорить о себе как об одном из тех людей, кому все время нужно что-то делать; здесь это и началось: модели, диорамы, рисунки, рассказы, звуковые эксперименты с магнитофонами, оружие, взрывчатка из черного пороха и планы завоеваний — ах, если бы только у меня была армия. Окна нашего дома выходили на городской парк, и, когда я не играл в нем сам, мне нравилось подглядывать за людьми издалека.

До определенной степени я также разделял отвращение, которое вызывают у рассказчика отдельные взрослые. К некоторым из них я относился спокойно — а некоторых беззаветно любил, — но очень многие из них казались мне чрезмерно большими, неприятно громкими и вонючими, а от их дыхания хотелось отшатнуться. Они казались представителями какого-то другого вида, и я не мог себе представить, что вырасту таким же. Мне этого очень не хотелось, и, кажется, я этого избежал.

Мне нравится думать, что это отчасти говорит о цельности моего характера… но, с другой стороны, это значит также, что я знаю, каково быть, э-э-э, не тем, что замышляли твои родители.

«Вечные, с самой среды». Как писатель я дебютировал — по-настоящему дебютировал — на страницах малотиражного журнала под названием The Horror Show. Начиная с одиннадцатого класса я побеждал или занимал призовые места на школьных олимпиадах и публиковался в студенческих литературных журналах и газетах. Но The Horror Show познакомил меня с процессом отправки рукописи человеку с другого конца страны и ожидания вердикта. После пары близких промахов, с предложениями попробовать еще раз, пришедшая открытка сообщила мне о моем первом приеме к публикации.

The Horror Show был детищем подлинного святого, которого звали Дэвид Б. Сильва. Он играл множество ролей — писателя, редактора, издателя, наставника, — и в каждой из них был блистателен. Пожалуй, в роли наставника особенно. Дэйв предоставил мне пространство, в котором я мог учиться, и расти, и знакомиться с близкими по духу людьми. Он свободно делился поощрениями, и замечаниями, и конструктивной критикой. Он одалживал книги по почте. В общей сложности он напечатал восемь моих ранних рассказов и выделил меня в одном из двух выпусков журнала, посвященных «восходящим звездам». Тот первый рассказ вскоре вырос в мой дебютный роман, «Оазис» (Oasis).

Влияние, оказанное Дэйвом на мою жизнь, неоценимо, и я в этом далеко не одинок. Точно так же он помог и многим другим начинающим писателям.

А несколько лет назад он умер.

Поэтому, когда друг Дэйва, его коллега и соредактор по множеству проектов Пол Ф. Олсон, задумал составить в память о нем антологию, он начал с того, что обратился к писателям, регулярно публиковавшимся в журнале, чтобы узнать, насколько это будет им интересно. Мне даже думать не пришлось. Я в деле. А как же иначе.

Я увидел в этом возможность оглянуться в прошлое. Я хотел, чтобы мой рассказ отражал это наследие, был напрямую с ним связан. Программой-максимум для меня стало, если это вообще возможно, сделать такой рассказ, какой я мог бы написать в те ранние годы журнала, но на своем нынешнем писательском уровне.

Звучит неплохо, вот только я с тех пор опубликовал сотню с лишним рассказов и целый ряд романов и уже не чувствовал себя тем же самым человеком, а уж тем более тем же самым писателем. Но я как минимум мог попробовать работать так, как работал тогда. В те времена это значило ухватиться за прямую, как палка, идею — зачастую основанную на каком-то недавнем наблюдении или опыте — и развить ее. На этот раз мне достаточно было выглянуть в окно. Была поздняя зима, и снег шел уже несколько дней.

Отсюда вопрос: а что, если он не прекратится? Если то, началом чему была любимейшая вещь всех учеников начальных школ — снежный день, — никогда не закончится?

Вот и все, в чем я нуждался, чтобы начать писать, и мне действительно показалось, будто я вернулся в прошлое.

Я до сих пор люблю снежные дни, когда погода отваживает тебя от посещения тех мест, куда ты не можешь добраться пешком. Вот только пролетают они быстрее, чем когда-то.

«Укройся за моей улыбкой». Каждый раз, когда редакторы приглашают меня в проект, потенциально подразумевающий использование очевидных тропов, я пытаюсь отрикошетить в противоположном направлении. Именно такой вызов встал передо мной, когда Стивен Джонс пригласил меня поучаствовать в антологии «Психо-мания» (Psycho-Mania), включавшей в себя работы в духе Роберта Блоха, которого всегда будут помнить в первую очередь как литературного отца Нормана Бейтса.

Что может быть более неожиданным в подобном контексте, чем тема счастья и позитивного мышления?