Брайан Ходж – Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие (страница 97)

Как писатель я склонен проходить через фазы… периоды, в которые мои работы характеризуются специфическим эстетическим подходом, или тематикой, или и тем и другим. Не исключительно — даже Пикассо в свой «голубой период» занимался и другими вещами — но определенные тенденции в них заметны. У меня была индустриальная фаза. Потом религиозная, у которой и у самой была парочка подфаз. Был период, когда я больше склонялся к криминальному жанру. А сейчас я все больше дрейфую в сторону фэнтези.

Последние же несколько лет я в основном пребывал в космической фазе. Большая часть того, что я писал, устремлялась в этом направлении. Иногда получались работы в откровенно лавкрафтовском духе, иногда нет. Я находил в этом не меньшее творческое удовлетворение, чем в прежних своих изысканиях. Для художника нет более масштабного холста, чем космос.

И вот я с реактивным энтузиазмом принялся за амбициозную повесть, которая должна была подарить сборнику свое название: «Непорочная пустота».

А напечатав в три раза больше слов, чем собирался, я обнаружил, что случайно написал роман.

Ощущение триумфа? Оно, безусловно было. Недовольство? И оно тоже. Запланированная книга сделалась… неправильной. Я чувствовал, что она неправильная. Нет ничего более кривобокого, чем сборник рассказов, приваренный к роману. Итогом многих месяцев планирования и работы стал мутант, отчаянно надеющийся, что вы не заметите его гигантскую уродливую ногу.

Когда издатель Бретт Сейвори предложил разбить книгу надвое и издать роман и сборник по отдельности, я испустил такой мощный вздох облегчения, что его упомянули в вечерней метеосводке. «Непорочная пустота» и «Соскальзывая в небытие»… они стали книгами-спутницами, независимыми друг от друга, и каждой из них позволили быть вещью в себе.

Увы, но это означало, что сборник вернулся к прежнему состоянию: с дырой на том месте, где должна была находиться кульминация всего путешествия. Я, конечно, не обязан был ее заполнять. Но это казалось мне неправильным.

И вот тут-то на меня снизошел сладкий поцелуй озарения.

Так уж вышло, что у меня был относительно новый рассказ, который провел почти весь предшествующий год в своего рода чистилище, потому что проект, для которого я его написал, и сам провалился в чистилище. И чем больше я думал о том, каким должен быть финал сборника, тем больше «Еще один, последний год без лета» казался…

Идеальным. Безупречное завершение книги все это время было у меня под носом. Я написал его за десять месяцев до того, как осознал его истинное предназначение.

«Время идет по кругу, — сказал Растин Коул из „Настоящего детектива“. — Все, что мы делаем сейчас или в будущем, повторяется снова и снова».

С точки зрения меня нынешнего, «Фабрика конвульсий» и «Падение идолов» с их повестями-якорями — это ранние работы из невозвратимого прошлого. Их написал в ином месте и ином времени прежний носитель моего имени. Мы с ним до сих пор иногда здороваемся, но в основном не кажем носа за пределы собственных временны́х зон.

И тем не менее, мне было интересно посмотреть, что случится, если я вернусь к придуманному им подходу. Все получилось не так, как мы с ним ожидали, но, несмотря на это, мы сумели забыть о наших различиях и неплохо поработали вместе.

Ведь мы с ним всегда, раз за разом, доверялись процессу.

Это самый верный путь к волшебству, который я знаю.

«Под корень». Примерно в то же время, когда я прочитал дебютный роман Стива Резника Тема «Раскопки» (Excavation), мне на глаза попалось его интервью, в котором он приводил чье-то высказывание о том, что нужно провести вдали от места, где ты когда-то жил, очень много лет, прежде чем ты сможешь написать о нем по-настоящему. Мне тогда было двадцать с небольшим, и в своей наивности и заносчивости я не способен был увидеть истинность этих слов. В качестве опровержения я мог бы помахать перед вашим лицом первыми двумя романами, над которыми в то время работал. «Смотрите! Тут часть действия происходит в моем родном городе, а я ведь в нем до сих пор живу».

Теперь я понимаю, в чем разница. Я всего лишь сделал свой родной город местом действия. Но именно о нем я на самом деле не писал.

Что до падшего сельского округа из рассказа «Под корень», — я в нем не родился. В нем родился мой отец. Мои бабушка с дедушкой прожили в нем всю жизнь, и поэтому в детстве я тоже проводил там немало времени. Солидные куски лета. Выходные. Воскресенья. Дом я для рассказа изменил, но почти все остальное было именно таким, каким я его описал. Когда-то давно.

Мой дедушка умер, когда я заканчивал среднюю школу. Бабушка — после того, как мне исполнилось двадцать. Сидя в том кресле, где любила читать и шить, с очками в руке — она и вправду так умерла.

К тому времени визиты мои становились все более редкими — такими редкими, что, глядя на окрестности, я задавался вопросом: «Это место всегда было такой помойкой или оно и впрямь становится все хуже и хуже?» Дикая природа за дверями дома бабушки и дедушки даже не отступала, а гибла под натиском новых соседей. Лес вырубили, треугольный свинарник сломали. Маленького виноградника не стало. Землю продавали по кускам, и вдалеке, там, где раньше был сад, теперь стоял трейлер.

Вскоре после смерти моей бабушки я был вызван исполнить свой долг присяжного в окружном суде и оказался одним из двенадцати людей, которым предстояло решить судьбу обвиняемых в поножовщине, случившейся в округе, где она жила. Тогда я впервые серьезно задумался о том, как он меняется. Как гниет изнутри. Объяснить вызванную этим печаль я не мог, но знал, что однажды вплету ее в одну из своих историй.

Прошли годы. Переезд в Колорадо гарантировал то, что, если я однажды об этом все-таки напишу, у итогового текста будет перспектива, которая появляется, лишь когда ты оглядываешься в прошлое, проведя много лет вдали от места, где раньше жил. Это желание дремало дольше, чем я ожидал, и воспрянуло только после поездки в гости, во время которой мой дядя упомянул, что округ продолжает деградировать и превратился в пристанище для тех, кто варит или потребляет метамфетамин, а также для нескольких насильников, решивших поселиться там после того, как они отсидели свой срок.

Почти все остальное в рассказе можно назвать оптимистичными мечтаниями.

«Мертвый ветер перемен». С виду маленькие городки могут казаться спокойными и даже идиллическими, но за этим фасадом скрывается гниль; ярче и отчетливее всего об этом говорят хоррор, детективы и то, что снимает Дэвид Линч, как бы оно ни называлось.

Уже довольно давно я прочитал конспект исследования, показавшего, что, несмотря на все страхи, связанные с большими городами, по статистике гораздо более вероятно, что вас убьют в маленьком городке. Самые жуткие убийства, о которых я когда-либо слышал, произошли в крошечном городишке в двенадцати милях от того места, где я вырос и все еще жил на тот момент. Мысли о них преследовали меня все те двенадцать лет, что эти убийства оставались нераскрытыми. И случились они не в вакууме; они просто были худшими за необычайно кровавые шестнадцать месяцев. Несколько лет назад я написал о них — и о времени, обусловившем их, — эссе для книги, выпущенной в поддержку Троих из Уэст-Мемфиса — несправедливо приговоренных жертв еще одного многослойного кошмара в небольшом городе.

Поэтому, когда мне предложили написать рассказ с лавкрафтовской тематикой в ретродекорациях маленького городка, я немедленно вдохновился. Мне нравился потенциал для противопоставления уютного и знакомого невообразимо чуждому.

Чем больше я размышлял, тем больше мне хотелось не просто использовать декорации маленького городка, но и испытать на прочность то преклонение перед ними, которое свойственно американской культуре.

Мы очень любим смахивать пылинки с ностальгии по Золотому веку, которая превозносит все то хорошее, что действительно есть в маленьких городках, при этом игнорируя или преуменьшая те их черты, которые не заслуживают того, чтобы их сохранять. К примеру, наследие так называемых «закатных городов»: Если у тебя не тот цвет кожи, мы, может, и будем терпеть то, что ты расхаживаешь по нашим улицам при свете дня, но смотри, не позволь закату застигнуть тебя в нашем городе. Опять же, я вырос в нескольких милях от одного из таких городов и общался с людьми, которые помнили стоявший на въезде знак.

Точно так же важно для меня было напомнить, что старые добрые денечки на самом деле были временем старых добрых парней, чьим кровным интересом было сохранять статус-кво, чтобы продолжать пожинать его плоды.

Я вплел в этот рассказ множество воспоминаний о месте своего рождения, и это были хорошие воспоминания. Надеюсь, это заметно. И тем не менее, я не мог не вспомнить тонкое и колкое замечание Хемингуэя о том, что Сент-Луис — хорошее место, чтобы быть оттуда родом.

«Обновленные шрамы». Первым появилось название, задолго до рассказа. Однажды я искал кое-какую техническую информацию и неверно прочел слова «обновленные сканы», что моментально отвлекло меня от мыслей о том, чем я неохотно занимался в тот момент. Я знал, что набрел на козырное название и должен немедленно его записать. Мой друг-фотограф называл такие находки счастливыми случайностями.