Брайан Ходж – Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие (страница 95)
А когда настало время снимать что-то настоящее, год без лета так меня и не отпустил. Я хотел возвратить его к жизни в первом моем фильме, с актерами и съемочной группой которого будут расплачиваться не комиксами или пиццей. Но до меня это уже успели сделать как минимум трое. Некоторые из их фильмов мне даже понравились. И все до одного я смотрел с мучительным осознанием того, что четвертый миру не нужен.
По крайней мере с Байроном. Или Мэри Шелли. Или Перси, или Клэр Клэрмонт, или доктором Полидори. Это не может быть исторический фильм. Уж точно — не очередная костюмная драма о девятнадцатом веке, снятая на приозерной вилле, плата за аренду которой сожрет львиную долю того бюджета, что я смогу наскрести.
Ну что ж, когда остальные варианты отпадают — снимай постапокалипсис. В «Ледяном доме» были пятерка друзей в начале ядерной зимы, съемный летний домик у озера и столько выживания, моральных дилемм, спасений, сексуальности и подступающих психозов, что их могло хватить на чью-нибудь рано оборвавшуюся жизнь.
Невероятно, но фильм работал. И не просто работал — с ним я попал на фестиваль «Санденс», а потом и в Канны. Он помог мне снять второй, а за ним и третий.
Он привел меня сюда, в другой приозерный домик, стоящий в восьми тысячах двухстах футах над уровнем моря, вместе с еще тремя — не больше — гостями по моему выбору.
Ведь, как мне суждено было узнать, в число поклонников «Ледяного дома» входил и Ропер Форсайт.
Несмотря на его мрачную атмосферу, то холодное, сырое лето у Женевского озера, породившее одно из самых известных чудовищ на свете, было для собравшихся там людей в основном счастливым. Они хорошо проводили время, наслаждались компанией друг друга и могли себе это позволить… потому что не знали, что их ждет.
Через восемь лет все трое мужчин были мертвы. Первым ушел покончивший с собой Полидори. Перси Шелли утонул, когда перевернулась его лодка. Лорда Байрона погубили хвори и лихорадка, усугубленные медицинским кровопусканием, делавшимся с помощью грязных инструментов. Для Клэр лето закончилось беременностью, заставившей Байрона задаться вопросом: «И это отродье мое?» Их дочь прожила всего пять лет. Что до Мэри Шелли — лишь последний из четырех ее детей от Перси выжил, а в будущем ее ожидала смерть от опухоли мозга. Клэр прожила дольше всех, но в конечном итоге начала презирать богемный дух свободной любви, под влиянием которого прошла ее юность. Он приносил счастье лишь мужчинам, да и их при этом извращал. Даже восхваляя Шелли и Байрона как двух величайших английских поэтов, Клэр называла их «чудовищами, полными лжи, низости, жестокости и предательства».
Что такого я находил в этих людях?
Возможно, впрочем, что я слишком высокого о себе мнения и прозрел только сейчас. Ведь все мы прекрасно знаем, что ждет нас в конце этого лета.
Поэтому, когда после нескольких недель жизни и работы под одной исхлестанной дождем крышей мои гены заставляют меня задуматься, не переспать ли мне с Райли — разве будет это иметь какое-то значение через год? — я отмахиваюсь от этих мыслей. Я не хочу быть таким человеком. Не хочу сейчас начинать кормить чудовище. Я совершил достаточно необдуманных поступков, и теперь предпочту закончить эту жизнь в попытках стать чем-то лучшим, нежели суммой моих неподходящих друг другу составляющих.
Мне достаточно просто наслаждаться каждым ужином. Достаточно отложить мытье посуды до утра и сидеть у панорамных окон с людьми, которых я люблю, подкармливая огонь, попивая вино и глядя на хмурое озеро, на котором взбивает пену завывающий горный ветер. И когда мы салютуем друг другу бокалами и говорим о своих сожалениях, среди них нет того, что я сделал или не сделал с Райли.
Кларк, всегда интересовавшийся космосом и его исследованиями, жалеет, что его альбом электронной музыки для планетариев так и не вышел за пределы фрагментов и нотных набросков. Райли жалеет, что так и не смогла убедить себя, будто ей по силам написать симфонию. Аврора — что фотографии городов-призраков и брошенных автомобилей, разбросанных по пустыням Юго-Запада, так и не сложились в альбом, оставшись храниться на нескольких жестких дисках.
Мы из тех людей, которые больше всего сожалеют о несделанном.
А я? У меня такого целый мешок — коммерческие проекты и персональные мечты, застрявшие в производственном аду — но, когда настает мой черед поднять бокал за Великое Несделанное, я удивляю самого себя тем, что заговариваю об идее, пришедшей мне в голову уже здесь, на озере Вапити. Моя неожиданная переквалификация в документалиста дала свои плоды.
Сумасшедшие, одержимые, психи… вот кого мне хотелось бы отыскать и проинтервьюировать, если бы на это было время. Туристы, спелеологи, путешественники-любители, ставшие посмешищами из-за рассказов о том, как они натыкались на трубы и прочие металлические конструкции, торчавшие из древних напластований камня. Вышедшие на пенсию шахтеры, находившие подобные обломки вперемешку с углем в недрах земли. Геологи, вынужденные забыть о неких странных аномалиях, потому что они не хотели, чтобы это положило конец их карьерам.
Они существуют. И я бы хотел услышать, как они рассказывают свои истории об одиночестве и унижении. Я хотел бы спросить их, каково это — быть реабилитированными.
Им противостоял не заговор. Ничего столь грандиозного или организованного. Всего лишь упрямство и враждебность. Неважно, логика им движет или вера, среднестатистический человек не желает отвергать свои представления о
Мне пришлось бы брать интервью не только у тех, кого ошибочно прозвали сумасшедшими. Мне пришлось бы созвать круглый стол экспертов и смотреть, как они грызутся, забивая друг друга до смерти своими излюбленными теориями и разрывая в клочья чужие.
Одни только взаимные обвинения, и никаких ответов на вопрос: на чем же мы сидели все это время? На провинциальном химическом заводе, принадлежавшем каким-то неизвестным высокоразвитым инопланетянам? На чьей-то космической заправочной станции? На оружейном складе? И почему об этом — чем бы оно ни было, — судя по всему, забыли?
А может быть, оно имело куда более близкое отношение к нашему развитию, чем нам хотелось думать; может быть, оно было геологического масштаба бомбой с часовым механизмом, запущенным случайно или сознательно. Испытанием, которые мы провалили, потому что слишком увязли в собственных мелких лжи, низости, жестокости и предательстве, чтобы обнаружить эту проблему, распознать ее и разрешить.
Вот о чем я жалею. Этот фильм проигрывается в моем сознании, но больше я его нигде не увижу.
Но даже воображаемому фильму нужно название.
«Соскальзывая в небытие» — по-моему, неплохо.
Я посвятил бы его призраку по имени Скотти.
Церемонию открытия приходится перенести на неделю раньше, но выбора у нас нет. Это не позорно. Многие великие произведения искусства представали перед глазами публики незавершенными. Худшее, что можно об этом сказать, — что их создатели были всего лишь людьми, боровшимися с обстоятельствами и временем.
Момент наступает в середине позднего августовского утра, такого же холодного и серого, как и все остальные. Самые наблюдательные из нас уже что-то подозревают. Птицы ощущают это раньше всех, и мы, прикованные к земле, просыпаемся от криков огромной стаи, улетающей на юго-восток.
Что бы это ни было, оно приближается с северо-запада, и ничего хорошего с собой явно не несет.
Чуть позже сотрясается земля; окна дребезжат, и с окружающих нас склонов скатываются лавины потревоженных камней. Хочется надеяться, что этим все и закончится, и получасовая тишина успокаивает наши взбудораженные нервы, прежде чем нас настигает звук… но, когда это происходит, сомнений не остается. Наш мир наполняется далеким ревом, подобного которому не слышал семьдесят пять тысяч лет, с извержения вулкана под названием Тоба.
Под Йеллоустонским национальным парком тоже скрывался супервулкан — генератор, питающий его гейзеры, и горячие источники, и вонючие побулькивающие грязевые котлы. Форсайт допускал, что такое произойдет. Он всегда рассматривает самые разные возможности, хотя эту почти не обсуждал. Потому что — а что мы можем с ней поделать?
Если уж придется отыскать хоть какое-то светлое пятно во взрыве Йеллоустона — ну, скажем, вас заставят это сделать под дулом пистолета, — то вот оно: этот взрыв наконец-то покончит с затасканной людьми фразочкой «поворотный момент». В нашей части континента, если события пойдут по худшему пути — а с чего бы им идти по какому-то другому, — поворачивать будет уже некому.
Мы уже жили в прошлом, только не понимали этого. Пять сотен миль… скорость звука… мы слышим взрыв, произошедший сорок минут назад.
Все немедленно высыпают на улицу; столько народа на берегу озера я не видел за все это время. Это событие не из тех, во время которых остаешься дома, чтобы потом услышать обо всем от очевидцев. Из-за него мы и провели здесь все лето.