Брайан Ходж – Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие (страница 93)
— Почему вы не спасаете собственную жизнь?
Кажется, я застал Форсайта врасплох. Любое его действие фотогенично. У него красная обветренная кожа, и ему в ней чертовски удобно. Форсайт никогда не прятал морщины — если ты не сражаешься, то не можешь проиграть.
— А почему вы считаете, что я этого не делаю?
Какое-то время я молчу, потому что свое слово решила сказать погода. В разговор вмешивается треск и рокот очередной грозы, налетевшей с яростью мародера и стучащей в окна холодным дождем.
— Риск. Здесь, наверху, вы куда более уязвимы, чем могли бы быть, если бы вложили в это свои деньги.
— А-а. Бункерная ментальность, — говорит он. — Я видел чертежи. Я знаю пару компаний, которые ими занимаются. Я знаю нескольких выскочек, которые их себе построили, и удивлюсь, если среди моих знакомых не найдется еще нескольких, которые об этом помалкивают. Но все они сделали это за много лет до того, как случилась Исландия. Теперь кажется, что они были дальновидны, но на самом деле они боялись собственной тени.
Можно сказать, что и он сейчас выглядит дальновидным. У него пять резиденций по всему миру, от Сиднея до Сиэтла, но эта, к югу от Вейла, расположенная у озера на высоте восемь тысяч двести футов над уровнем моря, всегда была его любимой. За пятнадцать лет он выкупил у своих соседей владения вокруг озера. Шестнадцать домов, и все они теперь принадлежат ему. Гостевые дома, привилегии для работников, одолжения для ушедших в отпуск друзей, активы — они становятся тем, чем он пожелает.
— Как-то один строитель попытался и мне впарить бункер. На бумаге они кажутся очень удобными. Но мне это никогда не было интересно. Можно, конечно, отгрохать себе такой благоустроенный подземный комплекс, что в нем будут театр на двадцать четыре зрителя и гараж для всех машин, на которых ты надеешься однажды снова разъезжать по земле. — Кажется, это его одновременно забавляет и озадачивает. — Но ведь в конечном итоге это все равно яма в земле, разве нет?
Хотя я его и понимаю, мне все равно кажется, что Форсайт избрал на удивление неамбициозный способ провести то, что с большой вероятностью окажется последними днями его жизни. Он не эгоистичен, но здесь, у озера Вапити, его мышление выглядит нехарактерно мелким.
— Тогда почему вы не воспользуетесь своими существенными ресурсами, чтобы попытаться помочь остальному миру выбраться из этого кризиса? — «Вместо того чтобы обеспечивать нескольким десяткам привилегированных гостей все возможные удобства в самом дорогом хосписе на планете», — мог бы добавить я, но не делаю этого.
Этот вопрос вызывает у Форсайта смех, но веселья в нем — процентов двадцать. Остальное — чистейший неприкрытый фатализм, редкость для человека, который, выступая на публике, всегда казался мне абсолютным оптимистом.
— Ресурсы должны использоваться людьми, которые знают, что делают. Но проекты такого масштаба, о котором, как мне кажется, вы говорите, могут затевать только правительства. Думаю, вы уже видите, в чем проблема.
С улицы доносится такой мощный раскат грома, что я боюсь, как бы он не запорол нам звук.
— Помните, когда в Майами-Бич начались регулярные проблемы с наводнениями? — продолжает Форсайт, как только гром стихает. — Это был настоящий тревожный звонок. А канцелярия губернатора отреагировала на него тем, что запретила использовать словосочетание «изменение климата» в официальных документах. Я видел слишком много таких вот ничтожеств на должностях, к которым их никогда не должны были подпускать, чтобы сохранить хоть какую-то веру в их способность хоть с чем-нибудь справиться… а особенно с тем, к чему они не могли готовиться несколько лет подряд. — Он качает головой, и в этом движении ощущается невыносимая печаль. — Эти люди не способны принять вызов. Они умеют только назначать крайних. В этом они мастера.
А теперь — улыбка. Знакомая улыбка Ропера Форсайта. Ему сойдут с рук какие угодно слова, если их сопровождает эта обезоруживающая улыбка.
— Я ничего в жизни не добился бы в одиночку, и уж тем более не добился бы, если бы связывался с неудачниками. А теперь я слишком закостенел, чтобы менять свои привычки.
Он устремляет пытливый взгляд на камеру — нет, дальше, на меня самого, местного документалиста, бездарно проваливающего задачу не мешать интервьюируемому.
— Вы не хотите брать на себя ответственность за то, чего, по-вашему, я лишаю весь мир? — спрашивает он. — Вы ведь должны уже были понять, что дело тут не во мне. Дело в вас.
Контекст; нам стоит поместить то, чем мы здесь занимаемся, в надлежащий контекст.
Документальные фильмы обречены на безнадежную битву с тем фактом, что ни одно событие не случается в вакууме. Ничто не начинается само по себе, ничто по-настоящему не заканчивается. Мы всего лишь самовольно заключаем в скобки избранные отрезки времени и рассматриваем относящиеся к ним события и людей, ошибочно полагая, будто они изолированы.
Следующий шаг, который должен сделать я, мои жена и друзья, мои партнеры, вся наша крошечная домашняя кинокомпания, — это признать, что история циклична. Что иногда мы обречены повторять прошлое, потому что ничему не научились, или сожалеть, что не можем его повторить, потому что чему-то научились. Мы должны придать хаосу структуру.
Мой сырой материал: куча фрагментов видео- и аудиозаписей — и отчаяние. Я понятия не имею, как собрать все это в единое целое. Лучшее, на что я способен, — это надеяться, что, если я сложу разрозненные куски в достаточное количество конфигураций, какие-то из них окажутся осмысленными.
Такими, как, например, Кларк и Райли в роли рассказчиков. Оба работают со звуком, каждый по-своему, и обоих природа одарила обаятельными голосами.
Вот Кларк читает первые строки байроновского стихотворения, читает сдержанно, как усталый свидетель конца света:
Постепенно я начинаю видеть в этом идеальное сопровождение для отснятых мной кадров, в которых солнце проигрывает битву с тем, что извергла в небеса Исландия. Сначала — экстравагантность ранних рассветов и закатов, насыщенных как теми красками, которых мы от них ожидаем, так и теми, которых в них быть не должно, изумрудными и сапфировыми полосами, рассекающими свет. Теперь мы знаем, что причиной этого стало перенасыщение атмосферы соединениями бора и меди — доказательство того, что даже яд может быть красив.
По мере того как небо заполняется выбросами, его заволакивает темная дымка и витражное великолепие сменяется тусклой серостью.
Шершавый поцелуй цифрового эхо добавляет неясной дистанции; так звучал бы голос Бога, если бы Бог разочаровался во всем и говорил, обернувшись через плечо, прежде чем захлопнуть за собой космическую дверь.
Мне даже не нужно подправлять цвета при монтаже, чтобы донести основную мысль. Мир сам уже лишил себя красок.
Медленные панорамы покорившихся своей судьбе плодовых деревьев и полей: вянут зеленые яблоки, хрупкие листья опадают на несколько месяцев раньше, голые ветви царапают сланец неба. Морской берег в День поминовения, оставленный людьми, которых загнали в дома холод, дождь и молнии из гневных черных туч. Не успевшие вырасти стебли кукурузы склоняются к земле под тяжестью гниющих початков. Улицы Лос-Анджелеса и Денвера, которые засорившаяся канализация превратила в сточные канавы, и шлепающие по ним люди — сначала в мокрых пальто, а потом и в парках.
А ведь сейчас лето. Представьте себе, что будет зимой.
Я переставляю фрагменты местами и нахожу ритм; последний из кадров современности медленно переходит в картины начала девятнадцатого века. Тогда еще не было фотографий. Все наглядные материалы, которые у нас есть, написаны красками по холсту. Тогда было то же самое: сперва цветастые начала и завершения дней, а после них суровая бесцветная стылость пейзажей, лишенных тепла.
Постепенно нарастает музыка. О саундтреке забывать нельзя. По большей части он будет оригинальным: Райли работает над этим, и, видит бог, какие бы камерные элегии она ни сочинила, в нашем распоряжении есть высококлассные струнный квартет и пианист, способные их сыграть, и Кларк со своим оборудованием, который все запишет в лучшем качестве.
Однако звуковую дорожку для этого эпизода мы одолжили у истории. Дух эпохи в своем творчестве отражали не только художники и поэты. Композиторы тоже. Так что, думаю, Райли это одобрит. Я уже скачал записи — и к черту покупку прав на их использование. Я был бы только рад, если бы на меня подали за это в суд.
Для начала фоном для более ярких картин, изображающих начало тысяча восемьсот шестнадцатого года, мы пускаем несколько тактов сонаты для фортепиано № 28 в тональности ля мажор, op. 101 Бетховена. Она легка, нежна, пасторальна… но этому не суждено продлиться, и, когда картины мрачнеют, мы переходим к более холодному минорному фортепиано, открывающему «Зимний путь» Франца Шуберта, и остаемся с ним до тех пор, пока не вступает тенор, такой тонкий, словно вот-вот переломится пополам.