Брайан Ходж – Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие (страница 64)

— Закончить работу? — громко переспросил мистер Креншоу. — Как вы там могли работать без электричества, пусть даже в тепле и уюте?

— Там газовое отопление. С ним и возникли проблемы. Не с электричеством.

Мистер Креншоу еще какое-то время побубнил, а потом, когда ему больше нечего было сказать и не о чем поспорить, ушел, сердито топая по крыльцу, на котором, несмотря на крышу, начинали скапливаться сугробы; папа захлопнул за ним дверь.

Джейкоб неслышно, точно привидение, проскользнул обратно в свою комнату и выглянул в самый уголок окна, сам не зная, почему прячется. Он просто знал, что не хочет, чтобы мистер Креншоу увидел его, когда повернется, чтобы бросить на их дом последний яростный взгляд.

Позже, когда они всей семьей завтракали на первом этаже, папа гордился этой победой над вероломным соседом, но при этом вгрызался в куски бекона так, словно откусывал головы змеям.

— Спорим, что теперь Стю внезапно отыщет у себя кофе, про который совсем забыл? — сказал он. — Ну надо же! Он все это время прятался за кукурузными хлопьями!

— Нам стоило пригласить их пожить с нами, пока все это не кончится. — Неясно было, к папе обращается мама или к самой себе. — Он наверняка об этом думал. Просто был слишком упрям, чтобы попросить. Прямо как ты.

— Пять лишних ртов? Забудь. Мы не можем себе этого позволить, — сказал папа. — Они ведь наверняка найдут повод завалиться сюда с пустыми руками. А Стю, судя по его туше, лопает за двоих человек.

Фиона перестала лопать даже за одного человека, потому что ей мешала обеспокоенная гримаска, растягивавшая ее лицо в разные стороны. Она часто играла с младшей дочерью Креншоу.

— Что? — спросил у нее папа. — Алисса? Ты из-за нее так на меня пялишься? Все с ней будет нормально, не беспокойся.

Он еще немного поработал над завтраком, но вскоре со звоном отбросил вилку.

— Какой там нынче курс обмена кофе на керосин? Пойду узнаю.

Мама вышла из-за стола следом за ним, спрашивая, что на него нашло, убеждая его, что это плохая идея, очень плохая идея. Он отмахнулся, сосредоточившись на том, что ему надеть дальше: теплые штаны, парка, шапка, лыжные очки, ботинки. А потом вышел за дверь так, словно отправлялся вершить праведное возмездие, и в доме снова наступила тишина, только недобрая.

— Отведи сестру наверх, — велела мама тоном, по которому было ясно, что никакого ответа она не потерпит, и в котором ощущалось непроизнесенное: «и сам оттуда не спускайся».

Джейкоб проводил Фиону до ее комнаты, но ей не хотелось оставаться одной, а ему не хотелось пережидать все это у нее — хотя бы потому, что ее окно выходило не на ту сторону, — так что оба они закрылись в его комнате. Когда он наконец успокоил сестру, она принялась бренчать на гитаре, на которой Джейкоб так и не научился играть, а сам он подтащил стул к окну, чтобы смотреть на улицу.

Снег валил все так же густо, но в отсутствие ветра летел не сбоку, а сверху, так что путь под гору папа одолел быстро. Джейкоб приоткрыл окно, чтобы услышать, если он будет звать на помощь.

Монохромный внешний мир лишился углов, он был теперь мягким и округлым и таким тихим, что слышен был лишь шепот снега да еще — когда папа добрался до дома Креншоу — приглушенный стук его кулака в дверь. Кто-то открыл ее, и они начали швыряться друг в друга словами, которые сталкивались, точно ледяные брызги. Папа зашел внутрь, но дверь осталась открытой, и, хотя Джекоб не видел, что там происходит, он услышал далекий хлопок, а после паузы — еще один.

Он знал, что случилось. Он знал все, что только можно было знать, кроме одного — как на это реагировать. Он знал, как сделать все что угодно, кроме того, как встать со стула, или как перестать с замерзшим лицом дрожать у окна, или как сказать сестре, чтобы она прекратила свое дурацкое бренчание, потому что случилось что-то очень важное.

Через несколько минут Стю Креншоу вышел из дома и целеустремленно направился к борозде, которую они с папой протоптали на склоне холма.

Керосин. Он идет за керосином.

Джейкоб был слишком потрясен, чтобы его ненавидеть. Это пришло позднее. Он только смотрел, как мистер Креншоу сражается с холмом, и со снегом под ногами, и со снегом, еще не упавшим на землю, как он сражается с гравитацией и холодом. На полпути к вершине он начал время от времени останавливаться, а потом попытался развернуться и спуститься обратно. Но очень быстро перестал продвигаться куда бы то ни было, только все медленнее и медленнее перебирал ногами и руками, словно пытаясь прокопать в снегу нору, и вскоре прекратил шевелиться вообще.

Джейкоб знал, что должен кому-то сообщить о том, что только что случилось на улице. Таков был соседский долг. Но даже если он куда-нибудь дозвонится, кто ему ответит? Кого это волнует?

Вместо этого он закрыл окно и продолжил следить, как снег выполняет работу могильщиков; а потом смотреть стало не на что.

После они не часто об этом говорили — сперва лишь для того, чтобы организовать обмен телами. Джейкоб подумал, что обе семьи потратили на него примерно одинаковое количество сил. Им с мамой достался долгий путь наверх, но более легкое тело. Труп Креншоу был тяжелее, но тащить его нужно было вниз и не так далеко, хотя для начала родным пришлось его выкопать.

Он не знал, что Креншоу сделали с телом Стю; сами они завернули папу в одеяло и оставили на крыльце до тех пор, пока не случится… что-то. Большое, неопределенное что-то.

На это ушла большая часть дня, и под конец они выбились из сил; к тому же им мешали замерзшие на щеках слезы и дополнительные шесть дюймов свежевыпавшего снега. Мама вопреки всему продолжала беспокоиться о семье, жившей под холмом, но, когда она спросила у миссис Креншоу, не хочет ли та отвести детей к ним, чтобы они могли дождаться конца снегопада в доме, где есть тепло и электричество, жена Стю ответила злобным взглядом и плюнула в нее.

Мама все еще думала, что снегопад закончится.

А потом они вернулись домой, чтобы сидеть в холодном молчании. Они не стали включать телевизор, потому что прогноз погоды всегда был одним и тем же. Они не играли в игры, чтобы скоротать время, потому что слишком трудно было притворяться, что все нормально. Они не слушали музыку, потому что уместной музыки не существовало.

Но какие-то звуки в дом все-таки пробивались. Время от времени слышался треск и мягкий звук падения, когда очередное дерево не выдерживало тяжести снега. А пару дней спустя рухнул весь дом Креншоу. Он был построен в стиле ранчо, с пологой крышей, на которой скапливался снег, и теперь стал похож на и́глу без входа и выхода.

Снег подобрался к окнам первого этажа и вскоре завалил их полностью. Они следили со второго этажа за тем, как он поднимается, точно медленный потоп. Накопившаяся тяжесть давила на нижние слои все сильнее и сильнее, и сжатый снег искал легкий путь в дом. Одно за другим окна первого этажа лопались, и он продавливался внутрь, точно крошащееся тесто. Осажденный со всех сторон дом начал скрипеть и стонать, но он был построен лучше, чем дом Креншоу, и стены пока что держались. И все же трудно было не думать о том, что их погребает заживо, что их жилище похоже на хрупкий камешек, вокруг которого формируется ледник. Рано или поздно его должно было раздавить.

В конце концов — это было неизбежно — снежная масса все же оборвала какой-то кабель и они тоже остались без электричества. Но у них были обогреватели, и Джейкоба мучала совесть, потому что ему не было стыдно за папину ложь о керосине. Если бы они им поделились, то потратили бы его зря, потому что Креншоу все равно все умерли.

Если уж тебе суждено было погибнуть под снежными завалами, наверное, это и к лучшему, что ты и так уже замерзал.

А потом, однажды утром, снег перестал идти. Просто перестал. Они проснулись вялые, как рептилии — так бывало каждое утро, — и обнаружили, что все комнаты второго этажа заливает незнакомое сияние. Сначала Джейкобу подумалось, что это сияние рая, что ночью они замерзли насмерть, но потом он понял, что слишком долго не видел настоящего солнечного света и теперь не доверяет своим воспоминаниям о нем.

Солнце было слабым, но оно было, и небо снова стало бледно-голубым, в клочьях расползающихся туч. Целая вечность прошла с тех пор, как снежная завеса позволяла Джейкобу увидеть хоть что-нибудь дальше дома Креншоу, но теперь, когда она пропала, оставив воздух чистым и прозрачным, возможность взирать на мир ясно просто поражала. Казалось, что он видит на мили вокруг.

Было бы только что видеть.

Мир сделался почти безликим — сплошь гладкие белые равнины, которые начинались где-то в футе под окнами и волнами уходили в бесконечность. Одноэтажные дома соседей по улице исчезли, похороненные под снегом, а от тех, что повыше, остались только фрагменты — невысокие будки, крыши, похожие на палатки, а в паре случаев — одни лишь заледеневшие трубы, надгробия из кирпича, отмечавшие место, где прежде был дом. Верхушки нескольких уцелевших деревьев пробивали поверхность, точно измочаленные кусты.

Они выждали день, чтобы убедиться, что это не короткая передышка, после которой снег вернется с новой яростью, но он не вернулся. А еще они ждали, что кто-нибудь придет за ними, — не по земле, разумеется, но можно ведь было надеяться на вертолет, из которого им сказали бы через громкоговоритель, что помощь уже в пути.