Брайан Ходж – Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие (страница 56)
И почему она говорила так, словно такая возможность нам больше не представится?
— Пообещай мне одно, — сказал я. — Независимо от того, что произойдет завтра, будет Маркус доволен или нет, ты остановишься. Ты уедешь со мной и забудешь об этом. По крайней мере до тех пор, пока оно… тебя не отпустит.
Она ответила не сразу. Но в конце концов пробормотала что-то, отдаленно напоминавшее «хорошо».
На следующее утро тварь никуда не делась — к облегчению всех, кроме меня, — и продолжала свое нечеловечески терпеливое бдение. Глядя на нее со стоянки, зная, что скоро я увижу и почую ее вблизи, я напомнил себе, что она владеет искусством занимать чужие тела. Окружавшие ее плоть и кости не были такими изначально. Я гадал, что стало с предыдущим их обитателем, с той частью его, которую невозможно было увидеть или взвесить, которая, должно быть, когда-то любила и мечтала.
Я гадал, что стало со всеми ними — мертвыми, изгнанными, нерожденными.
И никогда не был меньше уверен в том, что знаю ответ, чем входя в здание стадиона.
«К этому привыкаешь», — сказала мне Лорелея, имея в виду ощущение пустоты и отчаяния, которое исходит от этих тварей; для привыкания было еще слишком рано, но это не имело значения, потому что если бои тебя чему-то и учат, так это тому, как идти на ринг вопреки своему страху.
Вверх по пандусам, вверх и вокруг, и чем выше мы поднимались, тем меньше нам попадалось следов человеческого присутствия. Есть места, куда не суются даже городские кочевники.
В конце концов — хотя встреча с тварью и не была концом — трудно представить себе более сильный страх с менее очевидной причиной его ощущать.
В поисках демона я прошел по паре коротких коридоров, которые вывели меня на узкую платформу за буквами на крыше стадиона. И он был там. Как будто только меня и ждал.
Я набросился на него сбоку и обхватил руками за талию, пригнувшись и уткнувшись головой в его грудную клетку. Ногу, которая оказывается позади ног твоего соперника, нужно просто поднять и позволить гравитации сделать свое дело. Это называется подсадом. Не налажай с приземлением и перекатом — и окажешься сверху. Простейший прием. Хрестоматийный даже.
Я заехал твари локтем в висок, а потом, извернувшись всей верхней частью туловища, влепил ей хук в челюсть. Другого способа с ней совладать я не знал, ведь, что бы ни поселилось в этом теле, оно наверняка все еще было уязвимо для физических травм. Врежь ей по башке, встряхни мозги, и она на какое-то время вырубится.
Успех.
Лишь после того, как это закончилось, я заметил ее лицо. И порадовался, что зашел сбоку. Сначала мне показалось, что кожа облезала с нее слоями, но, с интересом и омерзением приглядевшись, я увидел, что на самом деле ее лицо… цвело. Новые черты и текстуры прорастали на нем, точно волнистые грибки на упавшем дереве в лесу.
Я поверить не мог, что все оказалось так просто.
Теперь, оглядываясь назад, я не могу не задаться вопросом, не подыгрывал ли мне демон, не терзала ли его скука или ностальгия и не воспользовался ли он возможностью вернуться назад во времени и заново пережить собственную версию золотых деньков?
Ну же. Спрашивайте. Вопросы ведь очевидны: неужели никто из тех, кто знал об их существовании, этого раньше не пробовал? Неужели никто и никогда не пытался заговорить с одним из этих современных демонов? Неужели Маркус и впрямь думал, что он будет первым?
Нет, нет и нет.
Маркус хотел стать первым, кто чего-нибудь добьется.
Дело было не в том, что они не умели говорить. И не в том, что они не умели общаться на современных языках, — конечно же, умели, и общались, когда хотели этого. Скорее всего, их забавляло, будучи загнанными в угол, отказываться говорить на каких-либо языках, кроме тех, которых не понимал почти никто из живущих. Было установлено, что они извергали насмешки на старофранцузском, древнескандинавском, среднеанглийском, раннем варианте каталанского, полудюжине мезоамериканских диалектов и прочих языках, в основном мертвых… но это становилось ясно, когда было уже слишком поздно — заемные тела распадались, их жильцы ускользали.
Маркус намеревался встретить их во всеоружии. Как оказалось, он был не просто целеустремленным человеком. Он был еще и гением-полиглотом.
Представляете ли вы себе, как сбивает с толку разговор с собеседником, который с каждым предложением переключается на новый язык? Каково это — не понимать не только смысла, но и самих слов, совершенно незнакомых, не встречавшихся даже в кино? Маркус мог совершенно свободно болтать на аккадском, арамейском, древнекоптском. Он потратил множество лет на изучение почти тридцати забытых языков в ожидании именно этого момента. А Фиби, вместе с командой гиков, с которыми связывалась по Сети, разработала алгоритм распознавания языка и аудиовизуальную программу-переводчик, в базе данных которой была еще сотня допотопных наречий и алфавитов.
— Она еще довольно глючная, но работает, — сказала мне Фиби после демонстрации. — Даже если с согласованием будут проблемы — возможно, найдется демон, который оценит попытку.
Я сказал ей, что технология, которую они изобрели, наверняка стоит миллионы. Ей было все равно, потому что какое значение это имеет в обреченном мире? Четыре года работы в службе техподдержки «Хьюлетт-Паккард» убедили ее, что настолько тупой биологический вид долго просуществовать не может.
Ну что ж, давайте. Спросите снова: а как насчет латыни? Кто-то же наверняка пробовал говорить с ними на латыни.
Конечно. И даже получил ответ:
Ты слишком прост. Старайся лучше.
Они обосновались на этаж ниже того, где я захватил демона. Оборудование было простым, но эффективным: чугунный стул, установленный перед железным ограждением, к которому они приковали наручниками запястья и локти твари. Лодыжки ее примотали к ножкам стула. Все остальное было электронным: сверхмощный ноутбук Фиби, подключенный к нему маленький микрофон, камера на штативе.
— Господи, — сказал Маркус, когда тварь проснулась и уставилась на него так, словно точно знала, что происходит. Он потел. Северный Огайо, ноябрь — а Маркус потел.
— У тебя все получится, — сказал я ему.
Он кивнул, тяжело и рвано дыша: пожилой толстяк, выглядевший так, словно ему нужно было присесть — вот только никто не догадался захватить второй стул. А потом они приступили к делу, и Маркус взял себя в руки.
Со стрессом всегда проще справляться, если есть дело, на котором можно сосредоточиться. У Маркуса оно было, а Фиби следила за работой программ, а Лорелея могла бесконечно проверять, ведет ли камера запись и находится ли в кадре все, что нужно.
А вот моя работа была закончена.
Я мог только смотреть на сидевшую передо мной изуродованную тварь, в которой не осталось ничего человеческого, кроме злобных глаз. Скрывавшаяся за ними ненависть была ощутимой, и это ощущение только усиливалось из-за молчания твари, к которой Маркус обращался то на одном, то на другом языке. Это было словно смотреть в глаза волку и видеть там то, чего никогда не увидишь в глазах обычной собаки: хитрость, здравую оценку твоих способностей, первобытный разум, унаследованный от отца всех волков.
Само его существование было ядом. Воздух отяжелел от него, холодный, пустой и пропитанный отчаянием — как будто атмосфера, которую я ощутил, когда впервые пришел сюда, сконцентрировалась в единой точке. Демон вытягивал тепло из моей кожи, жизнь из моей крови, а может быть, и цвет из моих глаз.
Пусть остальные к этому и привыкли, но…
— Мне нужно ненадолго отойти, — прошептал я на ухо Лорелее.
Она посмотрела на меня и кивнула. И даже улыбнулась. Красиво. Лучезарно. Как можно улыбаться, когда ураганный ветер высасывает твою душу? У нее это получилось. Слабо, но получилось. Почти так же улыбнулась мне в хосписе жена за несколько минут до того, как уснуть навсегда.
— Не торопись, — прошептала мне в ответ Лорелея.
Вниз я спускаться не стал. Вместо этого я поднялся на узкую крышу за названием стадиона, на которой боролся с демоном. Мне хотелось понять то, что невозможно было понять, увидеть то, что видел он, на что он смотрел, не отрываясь, столько дней. Я встал там, где стоял демон, и окинул взглядом панораму перенаселенности, мусора и трущоб. Ломбарды и порномагазины, бары с пивом за пятьдесят центов и ростовщики, одалживающие деньги до получки, а над всем этим — пошлые рекламные щиты. Город исходил сиренами и гудками машин, а с другой стороны стадиона ветер приносил запах озера Эри, запах воды, которую никто в здравом уме не осмелится пить.
И я знал, что сейчас подо мной задаются неверные вопросы. «На что вы смотрите? Зачем вы на это смотрите? Почему вы забросили свои прежние роли искусителей и мучителей и почему так бравируете этим?»
Сверху ответ казался таким простым. Что еще им оставалось делать?
Все, чем когда-то занимались они, мы сами делали лучше, с большей эффективностью, размахом, масштабностью. Демоны не отказались от своих обязанностей. Они просто стали не нужны.
И кто я такой, чтобы их винить? Самые громкие аплодисменты и крики поддержки, самое горячее одобрение в своей жизни я заработал, вырубив одного парня ударом колена в лоб.
Но я знал: как бы я ни относился к этому сегодня, измениться у меня вряд ли получится.