Брайан Фейган – Малый ледниковый период. Как климат изменил историю, 1300–1850 (страница 48)
Последствия нового этапа, подобного позднему дриасу, для промышленного сельского хозяйства вообразить довольно сложно, но возможно. Вероятность его наступления мала, однако европейские планирующие организации все же учитывают ее в долгосрочных сценариях климатического будущего.
Спрогнозировать климатическое будущее в краткосрочной перспективе относительно нетрудно. Если потепление продолжится в соответствии с нынешней динамикой, то периоды вегетации в Европе станут продолжительнее, в Центральной Англии вновь появятся виноградники, а ближе к Полярному кругу возобновится сельское хозяйство. Северная Европа и бо́льшая часть Северной Америки выиграют от потепления, но Южная Европа, значительная часть Тропической Африки, а также Центральная и Южная Америка будут чаще страдать от сильного зноя и дефицита воды, а сельскохозяйственный потенциал этих регионов снизится. Могут вспыхнуть конфликты вокруг прав на воду – в таких странах, как Египет, которые зависят от воды из рек, пересекающих национальные границы. Люди будут приспосабливаться, как и всегда, но в сухих тропических регионах, где по меньшей мере 400 миллионов человек живут в тяжелых условиях перенаселения, адаптация станет особенно трудной.
А что произойдет в долгосрочной перспективе, если глобальное потепление ускорится? Запасов ископаемого топлива на планете достаточно, чтобы обеспечить постоянный рост уровня углекислого газа в атмосфере в течение всего XXI века. Если этот рост будет продолжаться бесконтрольно, климатические изменения на Земле, вероятно, станут весьма серьезными и крайне непредсказуемыми. Но многое ученым еще только предстоит выяснить. Недавно Джеймс Хансен и его коллеги утверждали, что быстрое потепление в последние десятилетия вызвано главным образом газами, не содержащими CO2, такими как хлорфторуглероды. Аэрозоли и углекислый газ от сжигания ископаемого топлива оказывают как положительное, так и отрицательное воздействие на климат, как правило, нейтрализуя друг друга. Хансен с коллегами отмечает, что темпы роста концентрации газов, не содержащих CO2, за последнее десятилетие снизились, и их можно сократить еще больше. Это наряду с уменьшением выбросов сажи и CO2 может привести к снижению темпов глобального потепления[282]. Для подтверждения этой гипотезы требуется больше исследований.
Оптимисты считают, что мы легко адаптируемся. Мы, люди, обладаем поразительной способностью приспосабливаться на местном уровне к меняющимся природным условиям – вспомним аграрную революцию во Фландрии, в исторических Нидерландах, а затем в Англии в XVI и XVIII веках, когда капризы погоды были совершенно непредсказуемы.
Однако оптимизм меркнет перед лицом демографической реальности. Сегодня Землю населяет шесть миллиардов человек[283], из которых сотни миллионов все еще живут от урожая к урожаю, от сезона дождей к сезону дождей – точно так же, как когда-то жили многие европейские крестьяне. Жителям Европы и Северной Америки, где развито промышленное сельское хозяйство и инфраструктура для перевозки продуктов на большие расстояния, голод кажется чем-то очень далеким. Но фермеры, ведущие натуральное хозяйство на других континентах, все еще сталкиваются с постоянной угрозой голода. Пока я пишу эти строки, более 2 миллионов скотоводов в Северо-Восточной Африке голодают из-за сильной засухи. Такие цифры трудно осмыслить жителям процветающего Запада. Но их будет еще сложнее осознать, если глобальные температуры поднимутся намного выше нынешнего уровня, моря затопят густонаселенные прибрежные равнины и вынудят миллионы людей переселиться вглубь страны, или же еще более сильные засухи придут в Сахель и другие безводные регионы мира. В книге я избегал описаний войн. Было бы упрощением считать, что войны или другие серьезные политические события
Даже если нынешнее потепление обусловлено исключительно естественными причинами, в будущем парниковый эффект может усилиться из-за использования человечеством ископаемого топлива. Было бы опрометчиво игнорировать даже теоретические сценарии, поскольку мы движемся по неизведанным климатическим водам – и по ним же придется плыть нашим потомкам. В этом смысле мы ничем не отличаемся от средневековых фермеров или крестьян XVIII века, которые принимали погоду такой, какой она была. Сегодня мы можем прогнозировать погоду и моделировать климатические изменения, но в глобальном масштабе мы все так же уязвимы к капризам природы, как и те, кто пережил голод 1315 года или великие штормы времен Непобедимой армады, – просто потому, что нас стало очень много, и мы тесно связаны экологическими, экономическими и политическими узами. К счастью, теперь у нас появляются научные данные, которые во всей полноте показывают потенциальную угрозу. Мы также знаем, что должно быть сделано, и у нас есть немало инструментов, чтобы приступить к изменениям. Но для принятия мер по сокращению выбросов парниковых газов и минимизации последствий природных катаклизмов растущему мировому сообществу потребуются альтруизм и желание работать на благо всего мира, а не отдельных стран, с заботой о наших внуках и правнуках, а не о мелкой сиюминутной выгоде. Политические конфликты, эгоистичные национальные интересы и активное лобби международного бизнеса до сих пор препятствуют достижению соглашения о нашем общем будущем.
Более ста лет назад биолог Томас Гексли призывал нас «склонить голову перед фактами». Сегодня факты смотрят нам в лицо, но мы не проявляем должного смирения. Как недавно заметил британский дипломат сэр Криспин Тикелл, «в целом мы знаем, что делать, но нам не хватает на это воли»[284]. Перипетии малого ледникового периода вновь и вновь напоминают нам о нашей уязвимости. В новую климатическую эпоху было бы разумно извлечь уроки из прошлого.
Послесловие
Первое издание «Малого ледникового периода» вышло в 2000 году – практически в средневековье научной палеоклиматологии. Тогда я отмечал, как трудно изучать изменения климата даже в относительно недавнем прошлом (как в случае с малым ледниковым периодом) из-за нехватки надежных инструментов, из-за непоследовательных исторических записей и неточных данных о климате, в том числе взятых из таких темных источников, как монастырские книги. Историки до сих пор в неоплатном долгу перед замечательным историком и метеорологом Хьюбертом Лэмбом, который неутомимо изучал малый ледниковый период и климат последнего тысячелетия. Его исследования штормов в Северной Европе, написанные в основном в 1970–80-х, по сей день считаются наиболее авторитетными работами. Новаторские труды французского историка Ле Руа Ладюри и других ученых, изучавших урожаи винограда в Европе, также расширили наши знания о климате малого ледникового периода. Однако до недавнего времени мы располагали куда более скудными данными о климате его первых столетий.
По мере того как я забирался в самые темные уголки истории, моя задача по составлению хронологии климатических сдвигов XIII–XIX веков требовала расставлять самые широкие сети и зачастую строить догадки. Я старался выйти за рамки привычных стереотипов – описаний ярмарок на льду Темзы или знаменитого «года без лета» – и рассмотреть малый ледниковый период с глобальной точки зрения. Даже поверхностный взгляд на литературу позволяет увидеть обрывки и фрагменты климатических данных, а также множество человеческих реакций на непредсказуемые, постоянно меняющиеся температуры в таких отдаленных местах, как Китай, Новая Зеландия, Северная и Южная Америка.
Еще в 1990-х, когда я занимался исследованиями и писал эту книгу, климатические изменения не входили в политическую и научную повестку. К этой проблеме скептически относились даже историки и археологи. Если кто-то заговаривал об изменении климата в присутствии археологов, дискуссия обычно скатывалась к обсуждению концепции экологического детерминизма – упрощенной гипотезы XIX и начала XX века, сторонники которой объясняли ключевые исторические события, такие как появление сельского хозяйства, влиянием климатических сдвигов. Экологический детерминизм был развенчан задолго до того, как я написал эту книгу, – причем настолько основательно, что меняющийся климат стал считаться незначительным фактором развития человеческой истории последних 2000 лет и даже более ранних эпох. Но затем заявил о себе рекордный Эль-Ниньо 1997–1998 годов – и начались активные дискуссии об антропогенном глобальном потеплении, вызывавшие нервную дрожь у мирового научного сообщества.
Начиная с 2000 года мы наблюдаем революцию в палеоклиматологии, которая превращает косвенные данные о климате в поразительно точные хроники меняющихся метеорологических условий и позволяет составить подробную картину муссонных перебоев, циклов засухи и извержений вулканов. Мы вступили в золотой век палеоклиматологии. Исследования годичных колец деревьев на американском Юго-Западе, начатые почти столетие назад, теперь дают настолько точные результаты, что мы можем проследить количество осадков в каждом сезоне за последние 2000 лет. Анализ кораллов, а также осадочных отложений с морского дна и ледяных кернов из Гренландии, Антарктиды и Анд дал новую информацию о климатических сдвигах малого ледникового периода и более поздних времен. Сегодня специалисты по радиоуглеродному датированию даже определяют возраст отдельных семян и крошечных диатомовых водорослей, обнаруженных в образцах керна из морских глубин и пресноводных озер, чтобы датировать краткосрочные климатические явления. Новые исследования, посвященные малому ледниковому периоду, выявляют самые разные глобальные последствия многовекового похолодания. Зондирование пресноводных озер позволило выяснить, как засухи сказывались на древней цивилизации майя (далее я расскажу об этом более подробно). Пещерные сталагмиты представляют собой ценный источник данных о таких событиях, как крах Аккадской цивилизации на Ближнем Востоке более 4000 лет назад и природные катаклизмы в Северном Китае.