Брайан Фейган – Малый ледниковый период. Как климат изменил историю, 1300–1850 (страница 17)

Атлантическая треска (Gadus morhua) водится на огромной территории Северной Атлантики. Современный ареал ее обитания тянется от северной части Баренцева моря до Бискайского залива, вокруг Исландии и южной оконечности Гренландии, а также вдоль североамериканского побережья вплоть до Северной Каролины. Треска водится большими стаями, вырастает до крупных размеров, а ее нежное питательное мясо легко готовить. Эту рыбу легко солить и высушивать, что было особенно важно, когда основные рынки сбыта трески находились вдали от промысловых районов – зачастую в Средиземноморье. Высушенное мясо трески почти на 80 % состоит из белка.

Треска очень чувствительна к температуре воды и плохо переносит холод: при температуре воды ниже 2 °C ее почки перестают функционировать. Зато она хорошо чувствует себя в температурном диапазоне от 2 до 13 °C, а размножается лучше всего при 4–7 °C. На примере гренландских вод можно видеть, как мигрируют популяции трески при изменении температуры воды. На протяжении пяти последних суровых столетий гренландские воды по большей части были слишком холодны для больших косяков трески, за исключением самых спокойных районов. После 1917 года теплое течение Ирмингера, проходящее к югу от Исландии, протянулось вокруг южной оконечности Гренландии. Икринки и мальки трески из нерестилищ к северу и западу от Исландии проплывали через Датский пролив и огибали южную оконечность Гренландии с Западно-Гренландским течением. К 1933 году вода потеплела настолько, что треска стала подниматься до 72° северной широты. В 1950 году треска все еще в изобилии водилась далеко на севере, до самого залива Диско на 70-й параллели. За последние четыре десятилетия вода стала намного холоднее, и запасы гренландской трески резко сократились[70].

Аналогичные перемещения водных масс и вызванные ими изменения морских температур сказывались на популяциях трески и в прошлые века. Иногда эти процессы можно отследить по записям рыболовов. В очень холодном XVII веке температура воды в Северном море вдоль норвежского побережья и к югу от него в течение 20–30 лет опускалась ниже критической отметки в 2 °C. В 1625 и 1629 годах полностью прекратился промысел трески на Фарерских островах. После 1675 года трески там не было много лет. К 1695 году она редко встречалась даже на юге, в районе Шетландских островов. Дефицит трески отмечался бóльшую часть времени с 1600 по 1830 год – в самые холодные десятилетия малого ледникового периода. Подобные колебания в популяциях трески, несомненно, происходили и раньше, особенно во время похолодания XIII века, когда резко возрос спрос на сушеную и соленую треску. Если бы мы располагали соответствующими историческими данными, изменение ареала обитания трески на севере послужило бы надежным индикатором роста и понижения температуры морской воды. Как бы то ни было, существует тесная связь между ухудшением климата, новыми конструкциями океанских рыболовных судов и неуклонным распространением трескового промысла от европейского континентального шельфа к почти неизведанным берегам далеко на западе.

В Средние века баски с севера Испании, владевшие богатыми месторождениями соли, обрели репутацию первоклассных китобоев[71]. Они продавали свежее и соленое китовое мясо в качестве «холодной» постной пищи в такие далекие места, как Лондон и Париж. К IX веку они столкнулись в Бискайском заливе с норвежцами и начали копировать их корабли с клинкерной обшивкой (корпус судна обшивался досками внахлест, а доски крепились железными заклепками). Норвежцы, непревзойденные европейские мореплаватели, питались сушеной треской как в море, так и во время многомесячных зимовок. Задолго до того, как Эрик Рыжий отплыл в Гренландию, скандинавы заготавливали большое количество трески и повсюду продавали ее излишки. Лофотенские острова на севере Норвегии были главным источником вяленой трески еще в XII веке. Холодные сухие ветры и ранняя солнечная весна идеально подходили для просушивания разделанных рыбьих тушек.

Атлантическая треска, о которой не знали на севере Испании, была распространена в Северном море и летних китобойных районах на севере Норвегии. Новые поколения баскских рыбаков добрались сюда в XII веке, когда начали строить суда, подобные норвежским. Треску они ловили с тех же плоскодонных лодок, на которых выслеживали китов, и засаливали ее теми же способами. Как и норвежцы, баски питались в море тресковыми галетами, когда плавали на север к Норвегии, Гебридским островам и даже Исландии. К XIV веку соленая и сушеная баскская треска (по-испански bacalao) была известна всей Испании и Средиземноморью. Баски преуспевали благодаря треске и судостроению. Их большие широкие корабли с весьма вместительными трюмами пользовались спросом во всей Европе.

В середине XIV века, когда ледовые условия на севере стали более суровыми и температура воды упала, популяция трески у берегов Норвегии начала уменьшаться. Исландия оказывалась во все большей изоляции. Дни славы норвежских мореходов миновали, а островитяне, жившие в безлесной стране, не выражали особого желания становиться моряками. Вплоть до XVI века исландцы продолжали ловить треску с небольших открытых лодок у самого берега, в то время как богатые промысловые районы в открытом море доставались другим. Годами сюда не прибывали корабли ни из Норвегии, ни из других стран, за исключением случая, когда потерпело крушение судно шотландцев, и «никто не понимал их языка»[72]. Вековая монополия норвежцев на торговлю пала перед лицом активной конкуренции со стороны основанного на Балтийском море Ганзейского союза. Это было мощное торговое объединение городов с центром в немецком Любеке, достигшее пика своего могущества в XIV веке. Ганза представляла собой коммерческую организацию с большим политическим влиянием, которая взимала налоги для борьбы с пиратством и неизбежно участвовала в делах разных королевств. Члены союза задавали тон в торговле на территории Северной Европы вплоть до XV века, когда в этом противоборстве начали доминировать молодые государства. Некоторое время Ганза фактически контролировала датскую монархию.

Исландия становилась «пустыней в океане», все более оторванной от мира. Ее население выкашивала Черная смерть и жестокие зимние морозы. В 1397 году Норвегия и Швеция объединились с более могущественной Данией, и Исландия оказалась во власти далекого алчного господина, который обложил остров непосильной данью. Разгневанные исландцы были готовы пренебречь монополией Норвегии и приветствовать любые иностранные корабли, прибывающие к их берегам.

Многие поколения английских рыбаков и рыботорговцев добывали треску в норвежских водах. Торговля процветала, несмотря на требование доставлять все уловы в порт Бергена для обложения налогом перед вывозом. Эти налоги были лишь мелким неудобством, пока в 1410 году группа ганзейских купцов, контролировавших Берген, не закрыла норвежские промысловые районы для чужаков. Возможно, этот запрет был вызван истощением популяции трески у берегов Норвегии из-за понижения температуры воды. Отныне шансы на хороший улов у английских рыбаков были лишь в бурном Северном море или в далеких холодных водах Исландии, где треска, как известно, водилась в изобилии. Но английским рыболовным судам приходилось бы выходить в открытое море посреди зимы, чтобы к осени успеть доставить соленую треску на рынок. Корабли того времени были плохо приспособлены для таких путешествий.

Осторожные средневековые моряки старались не выходить в море зимой. В XIII веке скандинавы с их открытыми судами оставались на суше с ноября по март. Если верить древнеанглийскому стихотворению «Мореход», англосаксы не выходили в открытый океан прежде, чем услышат первый крик кукушки в начале лета. Это было разумно, поскольку в здешних водах сильные штормы случаются зимой в 8 раз чаще, чем летом. Море неспокойно по меньшей мере в каждый четвертый из зимних дней – или даже чаще, если САО находится в отрицательной фазе. После столетий благоприятной погоды участившиеся бури и высокие волны с мая по сентябрь могли легко разрушить рыболовецкие и большие торговые суда, бороздившие эти воды. Даже в ХХ веке безмоторные палубные рыбацкие лодки оставались на берегу, если скорость ветра превышала 30 узлов (около 35 миль в час). Беспалубные суда прежних времен не выходили из гавани при ветре сильнее 20–25 узлов.

Даже при благоприятных условиях плавание под парусом и на веслах требовало от средневековых моряков таких глубоких знаний об океане и погоде, какими сегодня уже почти никто не обладает. Терпение и опыт компенсировали множество конструктивных недостатков кораблей. Разумные моряки, зная об опасности внезапных штормов и сильных встречных ветров, могли неделями ждать на якоре благоприятного момента. И в наше время, когда корабли обладают более совершенной оснасткой и несоизмеримо лучшими мореходными качествами, ритм жизни под парусами остается неизменным. В 1930-х английский яхтсмен Морис Гриффитс часто вставал на якорь в устьях рек Восточной Англии рядом с темзенскими баржами, ожидавшими северного ветра, чтобы направиться на юг, в Лондон. Одним памятным сентябрьским утром, после долгой штормовой ночи на укрытой от непогоды реке Оруэлл, он проснулся от грохота лебедок: неожиданно подул северо-западный ветер – и десятки барж одновременно подняли якоря. Через несколько минут длинная вереница коричневых шпринтовых парусов потянулась по реке к Северному морю. К тому моменту некоторые баржи успели простоять там целую неделю, пережидая сильный встречный ветер.