Братья Бри – Слёзы Шороша (страница 142)

Дэниел бросил взгляд на электронные часы на полке книжного шкафа и… изумился. Не светящиеся часы и минуты повергли его в шок.

– Неужели я спал целый месяц?! Бред какой-то!

Дэниел выскочил из постели и включил компьютер… Убедившись в том, что он и вправду как бы отсутствовал в реальном мире слишком долго для реального парня, в нетерпении схватил телефонную трубку, чтобы срочно услышать реальный голос реального человека, с которым он как бы вчера разговаривал… Автоответчик голосом матери Кристин сообщил:

– Здравствуйте. Если вы позвонили Кристин, примите во внимание, что она путешествует далеко от дома и вернётся в первой декаде сентября.

Через час Дэниел переступил порог кафе с дурацким названием «Не упусти момент». Дурацким оно казалось лишь на первый взгляд, поскольку заведение это находилось почти напротив средней школы и дарило несчастному сословию, обретавшемуся в ней, прекрасный шанс заесть – что называется, с порога – нервы, несвободу и обречённость штуковинами на любой вкус, обожающими мгновения. Представители именно этого сословия и отпускали при случае в адрес легковесной вывески всяческие шуточки, но, хлебнув горюшка под другой вывеской, без колебаний изменяли собственной надменности и становились завсегдатаями «Не упусти момента».

Оставаться наедине с самим собой, с тем собой, что воскрес после затяжного летаргического сна, с каждой минутой Дэниелу всё больше становилось невмоготу, и он решил прибегнуть к испытанному и, пожалуй, единственному способу бегства от себя… Судя по реакции его старого мобильника (новый он, вероятно, где-то посеял), Кристин, его незаменимый доктор в подобных случаях, была и в самом деле в недосягаемости до первой декады сентября. «Мэт?.. – подумал Дэниел. – Жаль тебя нет под рукой, пёрышко: по крайней мере, ты развеял бы мой… – вместо постыдного слова, которое точно называло чувство, нараставшее в нём (шутка ли, четыре нагугленные статьи о „мнимой смерти“!), Дэниел проговорил другое, рангом пониже на шкале переживаний человека, – … ты развеял бы мои опасения насчёт зыбкости всей этой милой сердцу трёхмерной конструкции вокруг меня». Но Мэтью под рукой не было, и ему оставалось надеяться на случайную встречу с каким-нибудь знакомым лицом…

Дэниел распахнул дверь на улицу – непривычно яркое солнце ослепило его и заставило замереть: в этом ослепшем белёсом пространстве перед ним открылись лица… два лица, словно омываемые волнами белокурых локонов, просветлённые, с глазами, которые излучали приветность.

– Суфус и Сэфэси! – прошептали губы Дэниела. «Суфус и Сэфэси», – вторило губам его сознание, оно будто припомнило что-то… припомнило и в то же мгновение потеряло.

Суфус и Сэфэси улыбнулись ему в ответ и исчезли, так же внезапно, как и явились.

– Классный сон, – успокоил себя Дэниел и поспешил ввериться привычному пути.

…Дэниел неторопливо попивал свой капучино, с мыслью о том, что он сидел бы вот так целую вечность, просто глазея на этих реальных людей, не упускающих момент. И эти люди, и капучино, и вкусные запахи, что так обожает нос, говорили бы ему: «Старик, ты вернулся сюда, значит, ты всё ещё тот же Дэн, который, потратив на сон всего-навсего семь часов (а не целый месяц), каждый день отправлялся в школу, чтобы в конце концов оказаться за одним из этих столиков».

– Это ты, Бертроудж? – с этими словами кто-то тронул его за плечо, заставив обернуться. – Конечно ты. Привет, старик!

– Эдди! Как же ты кстати! – обрадовался Дэниел.

– Я присяду?.. Как ты? Рассказывай. Год не виделись, целый год, Бертроудж! А зашли в «Не упусти момент» – как будто не выходили отсюда и не было этого длинного года. И катись оно всё, да? Есть такое чувство?

– Точно, Эдди: катись оно…

– Ну, как ты?

– …Да никак. (Дэниел вдруг поймал себя на том, что ему нечего сказать: этот чёртов классный сон оказался сильнее яви, в которой он жил до него, и заслонил явь настолько, что её трудно было разглядеть.)

– «Никак» не кофе запивают, приятель, а чем-нибудь покрепче. Что с тобой, правда? Серый ты какой-то нынче.

Дэниел замялся, пожал плечами и ничего не сказал.

– Колись, старик. Меня не проведёшь: перед тобой психиатр в третьем поколении, – пытался расшевелить школьного приятеля Эдди, приметив, что тот не в ладу не только с самим собой, но и со своим молчанием, – это я хвастаюсь так.

– Поступил?

– Поступил, куда же я денусь. Год вгрызаюсь во всю эту хрень.

– Похоже, мне тебя Бог послал, Эдди Зельман.

– Даже так? Хм, тогда я весь к твоим услугам… Ну, что ты раздумываешь? Вижу, хочешь душу излить. Изливай, место для этого подходящее.

– Я целый месяц спал. Целый месяц прожил во сне, не пробуждаясь. Ведь это летаргический сон, да?

Эдди усмехнулся.

– Прикалываешься: я психиатр – ты псих?

– Месяц назад заснул и только сегодня проснулся. Тебе решать, псих я или не псих.

– Серьёзно? Заснул, не пробуждался, пописать не вставал?.. Дай-ка я на тебя посмотрю…

– Что скажешь, психиатр в третьем поколении?

– Что скажу? Приходи-ка ты ко мне на приём лет, этак, через шесть. Мне эта материя пока не по зубам. Вот что я тебе скажу.

Дэниел отвёл глаза в сторону: он не обиделся, но что-то в нём обиделось, и это чувство больше относилось не к Эдди, а к его собственной слабости.

– Э, Дэн! Дэ-эн! Эдди Зельман здесь. Ты уже забыл, что тебе его Бог послал? Я просто подумал, ты гонишь. Что ты там интересного в окне увидел?

– Неловкость свою увидел: лезу со всякой…

– Стоп, стоп, стоп! Правильно, что лезешь. Я бы на твоём месте тоже обделался и к Зельману-старшему плакаться побежал. И правильно, что ко мне лезешь, сейчас буду решать твою проблему.

Эдди вынул из кармана джинсов мобильник и стал пальцем сучить экран.

– Постой, Эдди! Что ты придумал?

– Помолчи, приятель. Теперь моя очередь втирать… Пап, привет! Это я. Тут со мной за столиком сидит проблема, по твоей части… Да в кафе я, но это неважно. Короче, мой бывший одноклассник, Дэнни Бертроудж… Хорошо, что помнишь… Дэнни проспал целый месяц… В прямом смысле проспал: заснул месяц назад и сегодня проснулся… Да не разыгрывает он никого! Он боится, что это был летаргический сон, и не знает, чего ему дальше ждать… Хорошо, пап.

– Эдди, мне дико неловко.

– Дэнни, да пойми же ты, это наша работа. Что бы мы без вас психов делали? – ловко отпарировал Эдди (было заметно, что он чрезвычайно доволен собой).

– Ну и?

– Через пять минут перезвоню Зельману-старшему. Ну, чем ты там болеешь? Введи меня в курс дела.

– Вопрос Зельмана-младшего своему первому пациенту?

– Вопрос одного пациента горячо любимой забегаловки другому пациенту столь же любимой забегаловки.

– Ну ладно. Думаю, Феликс Торнтон во всём виноват.

– Я его знаю? Стоп, стоп, стоп! Знаю, это художник. Мама была на выставке его картин как раз месяц тому. Она, видишь ли, тащится от всяких шизоидов от искусства. Знаешь, как её диссертация называлась? «Шизофрения и тенденции в искусстве». Тебя-то каким ветром туда занесло?

– Не знаю… зашёл посмотреть. Судьба, наверно. И остался там, внутри картин этих, даже когда ушёл. Продолжение ты знаешь.

– Улёт!

– Во сне я в каком-то городке жил, и всё там будто наяву происходило. Городок этот на одной из картин Торнтона изображён. Что если я сегодня здесь проснулся, а через месяц там объявлюсь? И гадай потом, что реальность, а что сон.

– И что, всё помнишь хорошо?.. из сна?

– Да нет. Что-то очень хорошо помню. Лица каких-то людей перед глазами как живые стоят. Имена помню… Что-то ушло. Понимаешь, зрительные образы ушли, а какие-то ощущения остались, как будто помнишь и в то же время не помнишь.

– Улёт! Срочно звоню папе, – сказал Эдди, придавая словам шутливый привкус. – Пап, это я… Говори, я передам… Конечно, сможет, я его сам отвезу. Спасибо, пап. Пока!

– Куда ты меня везти собрался?

– К одному прикольному чуваку. Я знаю его, он бывал у отца.

– Коллега?

– Естественно. Поехали, спешить надо: отец сказал, он прямо сейчас тебя примет. Считай, тебе повезло: сбросишь свои заморочки на Джоба Кохана.

«Отдай свою печаль огню», – промелькнуло у Дэниела в голове, как будто кто-то внутри неё скрипуче процарапал эти слова, когда навстречу ему шагнул Джоб Кохан. Огонь был в его шевелюре (она, ярко-рыжая, брала верх в соперничестве со светом, окружавшем её), в его глазах (огонь словно изнутри обдавал их черноту пламенем, и она предупреждала, что накалена и может обжечь), в нём самом (не может в человеке так явственно, зримо чувствоваться энергия с первых увиденных шагов, с первых пойманных жестов, с первых услышанных слов, если внутри него не горит огонь). Он подошёл к Дэниелу и протянул ему руку (сорока лет, коренастый, широколобый, с носом-клювом ворона) и, не отпуская его руки, сказал:

– Хочу услышать лично от вас, юноша, что вы умудрились проспать аж целый месяц, – он произносил звуки, словно не его язык собирал их в слова, а совковая лопата разгребала звонко щёлкающий гравий. – Джоб Кохан к вашим услугам, на час.

– Очень приятно. Дэниел Бертроудж.

– Присаживайтесь, Дэниел, – Кохан указал рукой на бежевое кожаное кресло, – или ходите по комнате, если это облегчит вашу участь. И прошу вас очень живо и чётко отвечать на мои вопросы. Слушаю вас.

Несмотря на очевидные преимущества беседы в стиле «поговорим прогуливаясь», Дэниел опустился в кресло. Кохан присел в такое же напротив.