Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 8)

Только Навруцкий появился в батальоне, над ним стали потешаться, и однажды Терентьев собственными глазами видел, как среди кустов, в нахлобученной пилотке, с выбившейся из-под ремня гимнастеркой, со съехавшей на живот кобурой револьвера, пробирался на четвереньках (это должно было изображать передвижение по-пластунски) начхим Навруцкий. Чуть позади него шагал ухмыляющийся во всю физиономию заместитель Терентьева, старший лейтенант, забубенная головушка Васька Симагин. Он изредка постреливал в небо из автомата. Симагин ходил в штаб, и оттуда с ним увязался начальник химслужбы. Не доходя метров сто до КП роты, Васька, потехи ради, вдруг выстрелил из автомата и дико заорал:

— Ложись!

— Что это? — спросил Навруцкий, покорно плюхнувшись рядом с ним в траву.

— Здесь все простреливается, как есть со всех сторон, — соврал Васька. — Давай теперь впереди по-пластунски, а я на всякий случай буду прикрывать твое продвижение.

И Навруцкий, доверившись ему, пополз как умел на четвереньках, а Симагин поднялся, стряхнул с колен травинки и пошел чуть сзади, постреливая из автомата.

Терентьев случайно наткнулся на них, и лицо у него стало такое, что даже забубенная головушка струсил и воровато оглянулся по сторонам. Однако прятаться было поздно и негде.

Навруцкий поднялся не сразу. Сперва он сел на пятки и тщательно, не спеша, протер очки. Потом, водрузив их на нос, поглядел на Терентьева добрыми глазами и сказал:

— Ну вот, я и прибыл к вам. Здравствуй. Очень рад видеть тебя.

— Здравствуй. Проходи в блиндаж. А ты, — он ткнул пальцем в сторону Симагина, — останься. Слушай, — яростным шепотом сказал Терентьев, подойдя вплотную к своему заместителю и удостоверять, что их никто не может услышать, — если я еще раз увижу такое унизительное издевательство над человеком, то я…

— Да ладно, ладно, чего ты. Черт с ним, — поспешил ретироваться Симагин, подняв вверх ладони и пятясь. — Я думал тебя повеселить, а ты уж вон что — издевательство…

"Зачем он сейчас-то сюда притащился, — с досадой и раздражением думал Терентьев, пожимая руку Навруцкого. — Неужели в штабе не понимают, что он мне только обуза. Ведь бой же будет. Это не симагинские штучки-шуточки. Человек ведь может погибнуть ни за что ни про что, за здорово живешь. Ну куда бы мне его деть? А ведь надо непременно определить куда-нибудь, где побезопаснее и потише. К минометчикам разве".

— Слушай, старший лейтенант, — сказал он, — ты окажешь нам неоценимую услугу, если во время наступления, как только мы тронемся вперед, понимаешь…

— Он все понимает, — сказал Симагин.

— Понимаю, — сказал Навруцкий.

— Вот в это время будешь представителем в минометном взводе, не возражаешь?

— Почему я должен возражать, если это надо для дела? — пожал плечами Навруцкий.

— Ну вот и славно, — обрадовался Терентьев.

— Его бы лучше к старшине в обоз определить, — не унимался Симагин. — Вот он бы там попредставлял.

— Ладно тебе, — отмахнулся Терентьев и поглядел на часы.

Это были великолепные спортивные часы с черным циферблатом, фосфоресцирующими стрелками и цифрами, не боящиеся ни воды, ни ударов. Володя очень гордился этими часами. Их подарил ему начальник укрепрайона, старый генерал, когда вручал первый орден.

До начала боя оставалось пять минут. Через пять минут в небе разорвется бризантный снаряд. Это послужит сигналом тридцатиминутному артиллерийскому и авиационному штурму переднего края немцев. Потом огонь орудий, минометов и авиации перенесется в глубь фашистской обороны, по переднему краю продолжат бить беглым огнем только пушки прямой паводки, а стрелковые батальоны пойдут справа и слева от роты Терентьева на штурм немецкого укрепленного узла.

Одному из батальонов надо будет преодолеть противотанковый ров, а другому — заболоченный кустарник и чистенький сосновый лесок. Потом они навалятся с двух сторон на укрепленный узел немцев, расположенный перед ротой Терентьева, и раздавят его дружно, враз.

После этого, по разработанному в штабе полка и утвержденному штабами дивизии и армии плану, батальоны вновь расходятся вправо и влево, чтобы штурмовать другие немецкие укрепленные узлы обороны. Однако делают они это лишь после того, как, согласно тому же плану, разработанному полковыми штабистами, на занятый плацдарм вступит тяжелая, малоподвижная, но обладающая большой огневой мощью рота Терентьева. По плану она должна предоставить батальонам свободу действий, прикрывая их своим огнем и отражая возможные контратаки немцев в тыл или во фланги батальонам. Одним словом, с выходом роты Терентьева батальоны получали тактический простор и неограниченную свободу действий.

Планом было предусмотрено и учтено (как это, впрочем, бывает и в иных планах) решительно все, кроме тех незначительных и мелких, на первый взгляд, подробностей и случайностей, которые при всем усердии штабных офицеров учесть совершенно невозможно, но которые неизбежно возникают в ходе боевых действий и порою становят все с ног на голову.

Итак, до начала движения еще ночью занявших исходные рубежи батальонов оставалось тридцать пять минут.

— Пойдемте посмотрим, послушаем, — сказал Терентьев и впереди всех легкими, пружинящими шагами, чувствуя силу, молодость, свободную радость во всем теле, поднялся по обшарпанным ступеням подвала и выбежал во двор.

Следом за ним поднялись и другие офицеры.

На улице было так ясно, солнечно, тепло и тихо, как бывает только весенним погожим утром.

Навруцкий, стоя рядом с Терентьевым и стараясь казаться тоже очень отчаянным, храбрым человеком, принялся с деланной неторопливостью протирать трясущимися пальцами очки. Дело в том, что он впервые за всю свою военную деятельность принимал непосредственное участие в наступлении.

— Ну, — сказал Терентьев, посмотрев на циферблат часов, — ну, — повторил он, уже глядя в небо, и тут же, словно повинуясь его требованию, там, в лазоревой голубизне, возник фиолетовый шарф разрыва, а следом за ним и сам звук разрыва, и чуть позднее — выстрел, где-то сзади, за спинами офицеров.

И сразу по всему переднему краю загудело, засвистело, заухало, и почувствовалось, как затряслась под ногами земля, и эта тряска ощутилась еще сильнее, когда низко, тройками, прошли ревущие штурмовики и весь передний край немцев окутался пылью и дымом разрывов.

Они еще немного постояли, сгрудившись и слушая и видя, что там, у немцев, делается сейчас.

Скоро противник начал отстреливаться, торопливо и беспорядочно, и когда один из снарядов взорвался во дворе, обсыпав офицеров комьями грязи, Терентьев, отряхиваясь, сказал:

— Пошли в укрытие. — И Навруцкий очень заторопился и как-то радостно засуетился при этих словах, но никто не обратил, казалось, на его поведение никакого внимания, только один Симагин засмеялся, и все, не спеша и не толпясь, степенно последовали вслед за скатившимся по каменным ступенькам Навруцким в подвал.

Сидели на нарах, курили, прислушивались к гулу канонады. Иногда подвал вдруг вздрагивал, будто в ознобе, и за шиворот находившимся в нем людям сыпалась земля. Это неподалеку разрывался шальной ответный немецкий снаряд.

Но вот наконец над головой все стихло. Стало быть, артиллерийская подготовка завершена, в дело вступили стрелковые батальоны и пошли на штурм немецких позиций.

"Теперь еще немного, и наступит наш черед", — думал Терентьев. И несмотря на то, что давно уже было предусмотрено и распределено, в каком порядке выступят пулеметные взводы, когда поднимутся минометчики и снимутся с позиций дивизионки, несмотря на то, что оставалось лишь ждать своего часа, Терентьева, как всегда с ним бывало в подобных обстоятельствах, охватило острое беспокойство. Он нахмурился. Ему вспомнилось, что накануне звонил начальник штаба батальона и между прочим сказал: "Береги людей. Это же последние дни, понимаешь?" Он это понимал. Но как можно было всех их уберечь от несчастья, увечий и, быть может, от самой смерти? Кто ему скажет — как? А он любил их всех, включая незадачливого солдата Ефимова. И как ему самому хочется, чтобы все они дожили до победы!

А время шло.

Вот уже больше часа минуло, как тронулись стрелковые батальоны, а Терентьеву никаких приказаний не поступило. Он взял у телефониста трубку и позвонил в первый взвод, стоявший в центре обороны, несколько выдвинутый, вроде боевого охранения, вперед. От этого взвода до немцев было ближе всего.

— Как там противник? — спросил он у командира взвода.

— Нормально. Постреливает, — ответил тот.

— А наши?

— Да их сам черт не разберет, что они там делают.

Терентьев вернул трубку солдату.

А на переднем крае тем временем происходило вот что.

Тридцатиминутный шквал артиллерийского, минометного и бомбового огня, который все по тем же, старательно, со всеми подробностями разработанным в штабах полка, дивизии и армии планам должен был подавить, уничтожить, разнести вдребезги все находившиеся в зоне этого шквала немецкие блиндажи, доты, дзоты, наблюдательные и командные пункты, огневые площадки пулеметов, минометные и артиллерийские батареи, на самом деле был очень мощным шквалом. Артиллеристы, минометчики и летчики-штурмовики сделали свое дело, привели немцев в смятение, разрушили и блиндажи и НП, разогнали или убили и ранили прислугу минометных пушечных батарей. Но всего этого оказалось недостаточно. Когда орудийный гул смолк и в точно указанное время в действие вступила пехота, противник успел прийти в себя, оправиться от замешательства и паники, и многие из тех огневых точек, дотов и дзотов, которые по плану должны были быть стерты с лица земли, ожили, и противник встретил наступающих сильным огневым заслоном.