Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 60)

Так мы шли не спеша с поля в чайхану, а Саттар Каюмов без умолку радостно рассказывал о своем колхозе и про своих колхозников. На берегу мутного полноводного арыка под огромным безобразным тутовым деревом стоял старик и подравнивал кетменем берег. Он был смугл, морщинист, белобород. Выцветшая тюбетейка прикрывала темя его, белая, широкая, неподпоясанная рубаха была расстегнута на смуглой груди.

— Вот, пожалуйста, — еще пуще обрадовался, увидев его, Саттар Каюмов. — Это наш лучший старик. Его зовут Юнус Мамадалиев.

— Уже был, — сказал я.

— Кто? — озадаченно спросил Саттар.

— Лучший старик уже был.

— А! — лукаво прищурясь, засмеялся он. — Тот был лучший, а этот еще лучше. У нас все старики в кишлаке такие: этот лучше этого, а этот лучше того. И получается замкнутый круг, потому что каждый старик самый лучший.

В это время мы поравнялись с Юнусом Мамадалиевым — с очередным самым лучшим в кишлаке стариком, — и Саттар сказал ему:

— Пусти воду на эти грядки.

Старик выпрямился, посмотрел на грядки, как пыжится на них лук, и нехотя сказал:

— Я думаю, не надо пока пускать.

— Ты пусти — потом увидим, надо было пускать или не надо, — сказал Саттар и пошел дальше, заложив руки за спину.

Мы с Гриней поспешали за ним. Шагов через десять я оглянулся. Мне хотелось узнать, выполнит ли старик распоряжение своего уважаемого председателя. Черта лысого. Упрямый старик и не думал пускать на луковые грядки воду и продолжал преспокойно заниматься своим делом — старательно подравнивать берега арыка.

"Эге! — подумал я. — Тут что-то не чисто. С такой дисциплиной далеко не уедешь. Если каждый будет делать только то, что ему взбредет в голову и преспокойно плевать с высокой колокольни на распоряжения руководителя колхоза, что может получиться?"

— В нынешнем году, — как ни в чем не бывало говорил меж тем Саттар Каюмов, — в нынешнем году я хочу защищать кандидатскую диссертацию. "Стахановская агротехника за повышение урожайности хлопка" — вот как будет называться моя тема. Это будет в ноябре или в декабре.

— Что же будет в основе вашей диссертации? — вежливо осведомился я. Червь сомнения уже закрался в душу мою, и я все думал об упрямом старике, как спокойно он отказался выполнить распоряжение своего председателя и как этот уважаемый председатель столь же спокойно сделал вид, будто меж ним и стариком ничего особенного не произошло и будто мы с Гриней ничегошеньки не заметили. Не знаю, как Гриня, направо и налево без устали снимавший самых лучших в колхозе девушек, стариков, бригадиров и универсалистов, но меня, как говорится, на мякине не проведешь. Я стреляный воробей. Глаз у меня наметай. Я все подмечу, все схвачу этим своим профессиональным репортерским глазом. Дрожь восторга, восхищения самим собой пробежала по мне от макушки до пяток. Я почувствовал себя всесильным, всемудрым.

— Что будет в основе? — переспросил лукавый обманщик председатель. Он прищурился, посмотрел в небо и сказал. — А вот все, что я вам рассказывал, все, что мы применяем, и как мы за три года от девяти центнеров с гектара стали снимать тридцать три, а теперь хотим снять пятьдесят. Разве этого мало? Я сделаю к тому времени диаграмму, чтобы показать все наглядно.

— А как у вас с дисциплиной? — как бы между прочим спросил я. — Согласитесь, это ведь очень важно — крепкая дисциплина в колхозе, не правда ли?

— О, конечно, конечно, — сказал он. — А как же иначе? Если каждый будет делать что захочет, что получится из этого?

— Вот именно, — многозначительно сказал я.

— Вот именно, — повторил он. — Плохо получится. Совсем плохо.

Я ничего не сказал на это, но про себя подумал: или Саттар Каюмов прожженный лицемер, пробы ставить негде, или все, кому не лень, обманывают его, нисколько не уважают, не слушаются и делают, что хотят, а он, по простоте своей душевной, ничего об этом не ведает. — Так подумал я, только что вернувшийся с фронта, привыкший в армии к немедленному выполнению любых распоряжений старшего по должности. Однако что-то было все же не так. Но что? Ведь если в колхозе царит сплошная анархия, то как же Саттар Каюмов ухитрился вытащить его, как говорят, из грязи в князи? Ведь это не шутка — так разбогатеть за какие-нибудь три года!

Мы сидели в чайхане, под нашими ногами, под дощатым полом, без устали лопотал мутный, веселый, холодный арык, и густой медовый дух цветущей над чайханою урючины мешался с запахами древесного угля, мяса, лука и перца. Шашлык был прекрасен, он таял во рту, лепешки мягки и свежи, жаркий банный дух самсы обжигал рот, и кок-чай, прекрасный, лимонного цвета кок-чай утолял нашу жажду. Мы с Гриней нахваливали все это на все лады, а Саттар Каюмов вежливо, блаженно и счастливо улыбался.

Час спустя, отяжелевшие от столь обильного завтрака, мы возвращались в поле все той же дорогой по берегу арыка, и под могучим тутовым деревом по-прежнему копался все тот же белобородый старик. Ничего, казалось, за этот час здесь не произошло, если не принимать во внимание, что земля между луковыми грядками была такая мокрая, будто тут недавно прохлестал ливень.

Мне стало неловко. Все мои пинкертоновские сомнения, подозрения, спесивые умозаключения не стоили ломаного гроша. Я виновато покосился на Саттара Каюмова и едва сдержался, чтоб не попросить у него прощения. Немного погодя, собравшись с духом, я сказал:

— А все-таки он полил грядки.

— А как же! — воскликнул Саттар Каюмов. — Если скажешь — надо, чтобы было сделано. — Он помолчал. — Знаете, старики очень упрямый народ. С ними надо разговаривать спокойно. Их надо уважать. Они самолюбивы, но много знают и все сделают, если ты их уважишь. Молодые, конечно, тоже показывают свой характер. Их тоже надо уважать, и они тоже тогда все сделают. А у нас в колхозе еще не было такого случая, чтобы кто-нибудь ослушался и не выполнил твоего распоряжения или сделал так, как ему вздумается.

И лишь тут я окончательно прозрел и понял, в чем дело, почему у Саттара Каюмова все колхозники, куда ни погляди, куда ни ткни пальцем, самые лучшие, почему у них за три года произошли такие разительные перемены. Ведь это же очень просто: Саттар Каюмов любит колхозников, он даже любуется ими и не скрывает этого, а они в свою очередь не скрывают своих симпатий к нему, и так они ловко душевно сошлись, полюбились, поверили друг в друга — председатель и рядовые колхозники, что сообща дружно и быстро наладили пришедшее было в упадок коллективное хозяйство.

Примчавшись в гостиницу, мы, не мешкая и не канителясь, принялись за дело: я уселся строчить свой репортаж, а Гриня укрылся в какой-то гостиничной кладовке и стал проявлять пленку. К утру следующего дня все было готово: набело переписанный репортаж о самых лучших звеньевых, бригадирах, девушках-красавицах, стариках, о милейшем и добродушнейшем их ранее Саттаре Каюмове, сдобренный дюжиной Грининых иллюстраций, был запечатан в конверт и отправлен авиапочтой в адрес еженедельника.

Мы стали ждать дальнейших распоряжении.

Они скоро прибыли. Дня три спустя, спозаранку, мы получили из нашего еженедельника такую подписанную Алешей телеграмму: "Прочтите "Правду". Срочно вышлите репортаж одной девушке героине".

Наша деятельность, как говорят, вновь забила ключом.

Мы ринулись в вестибюль гостиницы, к газетному киоску, и тут же, не отходя от прилавка, поспешно развернули газету "Правда". На первой полосе ее был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Социалистического Труда знатным хлопкоробам Узбекистана. В списке том было две женских фамилии: Замира Муталова и Тилля Туранова. Конечно, решили мы, это и есть те знатные девушки, и об одной из них мы должны срочно сделать по распоряжению Алеши репортаж для нашего еженедельника. Но о которой?

Мы помчались за консультацией и разъяснением к нашему доброму ангелу-хранителю. Да, он уже читал Указ и все знает. Завтра этот Указ будет перепечатан республиканскими газетами. О какой из девушек лучше всего сделать репортаж для еженедельника? Он взял в руки газету и, нахмурив чело, глубокомысленно задумался.

Мы терпеливо ждали, что он скажет. И вот некоторое время спустя он заговорил.

— Да, — важно молвил он. — Слов нет, Замира Муталова достойна всяческих похвал. Но она еще раньше была награждена и медалью "За доблестный труд", и орденом "Знак Почета", и орденом Трудового Красного Знамени, и о ней, как вы сами понимаете, не однажды печатали статьи и очерки в республиканской и центральной прессе. Она и сама не однажды выступала на различных слетах, совещаниях, и мы, честно говоря, несколько избаловали ее своим излишним вниманием. Как будто у нас нет других столь же достойных кандидатур. Есть, есть! — Он даже пристукнул при этом кулаком по столу. — К тому же, — продолжал ангел-хранитель, — Замира плохо говорит по-русски, а ты, — он строго взглянул на меня, — как мне известно, не знаешь узбекского языка. Так?

— Так, — виновато сказал я, пожав плечами.

— Вот видишь, — даже несколько обрадованно, с упреком проговорил он. — Тебе с ней будет трудно. А вот что касается Тилли Турановой — совсем другое дело. Тилля Туранова прежде всего клад для тебя. — Он опять взглянул на меня, но теперь уже поощрительно улыбаясь, — дескать, не робей, дуй до горы! — Тилля Туранова закончила русскую десятилетку, это раз, — торжественно провозгласил он. — Эта знатная девушка владеет русским языком так же свободно, как ты, например. Теперь дальше. Тилля Туранова девушка неизбалованная, скромная, даже больше того — застенчивая. Она впервые добилась таких высоких успехов, они еще не вскружили ей голову, это два. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, какой это клад для тебя, какая неожиданная находка, какой великолепный материал, а? — Он был щедр, благодушен и великолепен в этой своей отеческой доброте. Он глядел на меня покровительственно и ободряюще. — Таким образом, решено: вы едете к Тилле Турановой.