Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 36)
— Нет, — убежденно сказала Вика. — Почему бы я вдруг стала не верить вам? Думать, что вы люди фальшивые, недобрые…
— Давайте, Виктория Александровна, поговорим о чем-нибудь более приятном, — предложил Жуков.
— Давайте, — согласилась Вика. — Но я остаюсь при своем мнении: я хочу доверять человеку так же, как и другие люди должны доверять мне.
— Слепое доверие к добру не приводит… — сказал Жуков.
— Но давайте о другом. Например, о том, что мы хотели вас встретить.
— Зачем?
— Да так. Узнать, где вы теперь, на какой находитесь руководящей должности. Разве этого мало?
— О, я, ребята, назначена секретарем заводской комсомольской организации.
— Ого! — восхитился Жуков.
— Поздравляем, — сказал Ненашев. — И большая у вас организация?
Вика несколько замялась.
— Дело в том, — сказала она, смущенно потупясь, — что организации пока нет. Мне еще предстоит создать ее.
— Час от часу не легче! — вскричал Жуков.
— И я даже не знаю, с чего начинать, — призналась Вика. — Голова кругом идет.
— Не унывайте, — сказал Ненашев. — Это дело не такое уж сложное, как кажется. Поможем? — спросил он у Жукова.
— Поможем, — согласился тот.
— Правда? — обрадовалась Вика.
— Еще как, — сказал Жуков. — Созовите собрание, мы придем к вам и поможем. Сколотим актив, а там пойдет как по маслу.
— Это так замечательно, ребята, что мы снова повстречались с вами, даже не можете себе представить! Я так довольна, так довольна! — Вика приложила руки к груди. — И верю вам! И всем хочу верить! Как же иначе, ребята? Иначе же будет плохо, трудно жить на земле, если ко всему относиться с недоверием, как вы говорите. Нет, вы не такие. Вы разыгрываете меня.
— Такие, такие, Виктория Александровна. Просто повидали в жизни побольше вас, вот и стали такими. Осторожнее и внимательнее стали, с оглядкой, чтоб в спину кто не выстрелил, — теперь уже жестко сказал Жуков.
Собрание молодежи устроили в просторном, пахнущем масляной эмульсией механическом цехе.
Пришло больше ста человек. Дожидаясь открытия, судачили:
— Что за шум, а драки нет?
— Зачем собрали?
— Карточки дополнительные будут давать.
— Глядите, девочки, матросы пришли.
— Это из водолазной команды, я их видела.
— Такая глазастая, такая глазастая, всех видишь.
— А зачем матросы?
— Знамя переходящее вручать будут.
— А ты его заработала?
— Я чего хоть, то и заработаю. Эй, Сковорода! Скажи нам, Феденька, зачем людей столько собрали?
Сковорода, протискивавшийся в это время поближе к столу президиума, покрытому стираным кумачом с графином воды посередке, нетерпеливо отмахнулся.
— Ах, простите-извините, что я вас обеспокоила.
Лицо Федьки было озабоченно. Сегодня в числе первого десятка молодых строителей он должен был вступить в комсомол. Федька дал на то согласие Вике, но теперь терзался и каялся: не рано ли? Может, сказаться больным, да и смотаться с собрания? К тому же матросы, которых на днях видел в парке, тоже зачем-то пришли. Зачем? Что им тут надо? Что забыли?
Вика, поднявшись за своим председательским столом, постучав карандашом по графину, сказала:
— Товарищи!
Она первый раз выступала при таком большом стечении людей, глазеющих на нее во все свои карие, синие, серые и зеленые глаза, то широко, доверчиво, радостно распахнутые, то хитро, сторожко, насмешливо, себе на уме, сощуренные. Ах вы, очи дивочи! Ах вы, хлопчиков очи! Что вы так уставились на свою комсомольскую руководительницу? Не глядите так, не смущайте. Она же не из пугливых, если уж на то пошло. На фронте, слава богу, военного лиха похлебала, а если и волнуется, так исключительно из-за вас: вдруг Алеша Клебанов, такой обстоятельный и въедливый, возьмет да и признает все ее мероприятия неправильными, ска-жет, что в комсомол не так надо принимать, а в торжественной обстановке или, быть может, при закрытых дверях. Но где взять ту торжественную обстановку? Для чего запирать двери? А если вот так — самых лучших, достойных в авангард и на глазах у всех, чтобы знали, видели, кто пойдет в первых рядах борцов за восстановление хозяйства родины после фашистской оккупации?
— Я здесь родилась, — продолжала Вика, — вот в этом, теперь разоренном, исковерканном фашистскими выродками городе. Мои родители до самой войны работали на здешней ГЭС, которую нам с вами, дорогие товарищи, теперь предстоит восстановить, а они, мои родители, и отец, и мать, строили ГЭС еще во времена славных первых пятилеток. А теперь восстановление ГЭС поручено нам, молодежи, комсомолу, и мы должны — это наша честь, наша обязанность — оправдать высокое доверие партии и правительства. И мы это сделаем. Я была на фронте, ранена и приехала сюда потому, что не могла, как и большинство из вас, сидеть сложа руки. Я хочу участвовать в восстановлении ГЭС, с которой связана вся моя жизнь, где я училась в школе, вступила в пионеры, была принята в комсомол. И славная гидростанция тоже будет восстановлена во всей своей прежней красе нашими комсомольскими руками. И в этом вот основная задача всей нашей молодежи, всех молодых строителей, и это мы выполним, товарищи, выполним!..
Тут такие поднялись вокруг нее бурные аплодисменты, что Вика даже вздрогнула от неожиданности, мигом очнувшись и от дум про Алешу, и от тех слов, которые она только что самозабвенно провозглашала и которых, спроси у нее сейчас, уже и не помнила.
Она сама принялась аплодировать, а нахлопавшись вдосталь, опять постучала карандашом по графину и сказала:
— Девчата и хлопцы! Прошу тишины! Поскольку авангардом нашим является Ленинский Коммунистический Союз Молодежи, а у нас на мехзаводе нет еще ни одного комсомольца, мы сейчас примем в свою комсомольскую заводскую организацию лучших наших ребят и девчат, знакомых и согласных с уставом и программой комсомола. А те, кто будет готов вступить в нашу заводскую организацию на следующем собрании, могут получить у меня анкеты и комсомольский устав для прочтения. У нас здесь присутствуют черноморские моряки комсомольцы Сережа Ненашев и Леня Жуков, представители комитета комсомола стройки.
Она теперь так расхрабрилась, что все волнение с нее как рукой сняло, словно и не было его никогда. Соврав для пущей важности, что водолазов прислал на мехзавод комитет комсомола стройки, она уже первая захлопала в ладоши, и, вдохновленная ее несколько путаной, взволнованной речью, аудитория дружно подхватила аплодисменты.
Водолазы, ничуть не смутясь, встали и торжественно раскланялись.
— А теперь, — сказала Вика, — я попрошу товарищей моряков занять место рядом со мною в президиуме, а всех остальных присутствовать при приеме в комсомол лучших наших заводских ребят и девчат, зарекомендовавших себя как с производственной, так и с моральнобытовой стороны. Если у кого-нибудь возникнет желание выступить или задать вопросы, то пожалуйста. Приступаем к первой кандидатуре. Вызывается стахановец Федор Сковорода. Федю Сковороду вы все хорошо знаете, он зарекомендовал себя за короткий срок отличником производства, во время оккупации родного села немцами Федя Сковорода вел активную борьбу с оккупантами и их прислужниками. Федор, выходи сюда к нам, к столу… Федор Сковорода, — повторила она с беспокойством. — Где ты там?
Среди собравшихся произошло оживленное движение. Стали кричать:
— Федька, ходи до стола!
— Или ты прикипел к лавке?
— Куда же он мог подеться?
— Да сейчас же только тут светил своим бельмом!
— Федька, не дури, дело серьезное!
— Федор Сковорода! Приемная комиссия просит выйти к столу, — с еще большим беспокойством произнесла Вика.
Но Федора Сковороды в цехе давно уже не было. В то время, когда его вызывали, он лежал в общежитии на койке, поджав ноги, схватясь руками за живот, и как только слышал возле двери или под окнами чьи-нибудь шаги, то принимался стонать и охать.
— Федя! — вскричала Вика, вбегая к нему в комнату после того, как собрание приняло в комсомол девять человек и кто-то из задних рядов крикнул: "А Сковорода дома брюхом мается! Дизентерия, а может, тиф, а может, еще что!" — Федя, что с тобой? — спрашивала Вика, присаживаясь рядом с Федькой на койку и отмечая про себя, что постельное белье, мягко выражаясь, не совсем свежее и надо будет поговорить об этом с комендантом общежития. — Ты был в медпункте? Что сказал фельдшер?
— Да я что-то такое съел, и так живот схватило, так схватило, спасу нет, белого свету невзвидел, спасибо, в медпункте дали чегось выпить, какой-то микстуры, и теперь трохи полегчало. Может, к ночи и совсем пройдет.
— Бедный, бедный, — сочувственно молвила Вика.
Ничего у Сковороды не болело, ни в каком медпункте он не был. Просто вдруг чуть не в самую последнюю минуту решил пока воздержаться от вступления в комсомол, сообразив, что негоже ему выставляться на всеобщее обозрение и вообще он маху дал, что заморочил голову этой шальной прилипчивой Вике… И эти два чертова матроса начнут задавать вопросы: да где, да как, да почему? А ты отвечай, стой перед ними навытяжку, потей со страху на виду у общества. Вот тогда и спросят: "А чего это ты, Сковорода, потеешь? С чего это у тебя коленки дрожат? А не был ли ты полицаем при немцах?" И пропадет тогда Федька Сковорода, как шелудивый поросенок.
А пропадать без вины было обидно.
Но как быть? Выбиваться людям на глаза и шуметь что есть мочи? Или прятать голову под крыло? И одно рискованно, и другое опасно. И все-таки, наверное, с комсомолом лучше переждать. На заводе своих, каменских, вроде не было. Но ведь стройка огромная, народищу на ней тьма, вызовут на заседание комитета, а там и объявится какой-нибудь земляк, знакомец. И опять Сковороде будет труба. Ведь правда о нем сгинула в сорок втором году вместе с дядькой Миколой!