Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 35)

— А согласишься ты, не согласишься — дело твое.

— Я на все согласный, что вы мне сейчас предложите, Николай Власович.

— Наступает трудное время. Согласен ли ты помогать нам в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками?

— Согласен, — без промедления ответил Федька.

— Я так и думал, что не ошибся в тебе. Слушай меня внимательно: немцы, занимая нашу территорию, создают из разного отребья, изменников и предателей полицейские команды. Ты останешься здесь, придешь к немцам и предложишь свои услуги. И попросишься к себе в село. Нам в Каменке как раз нужен свой человек.

— А шо робить?

— Что тебе делать, узнаешь потом, когда войдешь к ним в доверие. Одним словом, когда надо будет, мы сами к тебе придем. Придет человек и скажет, что делать.

— Кто ж то будет?

— Скорей всего, я.

— А вас они, случаем, не схватят?

— А это уж не твоя забота, Федя. Ты свое дело исполняй, я свое буду исполнять. А может статься, что к тебе придет кто-нибудь и другой. Запомни слова, с какими он придет к тебе: "Вам кланяется дядька Микола". Понял? Самые простые слова, и ничего больше. Но на селе ты стань на виду, чтоб ни немцы, ни кто другой ни в чем тебя не смогли заподозрить.

Вот так комсомолец Федор Сковорода, восемнадцати лет от роду, стал полицаем в своем родном селе Каменке, пособником немецко-фашистских захватчиков. Шли недели, месяцы, а никто к нему с тем заветным приветом от дядьки Миколы не обращался. В округе все сильнее и сильнее разгоралась партизанская и подпольная борьба, а Федька Сковорода оставался не у дел и терпеливо ждал своего часа. Зимою сорок второго года стало в Каменке известно, что в райцентре схвачен и расстрелян один из руководителей районного подполья Николай Власович Тарасов, тот самый дядька Микола, от которого с таким нетерпением ждал привета Федька Сковорода. Но он и тут не пал духом и продолжал дожидаться связного от подпольщиков. А время бежало, но к нему никто с теми драгоценными для него словами не приходил.

Полную нелепость своего положения он понял, когда пустился из родного села вдогонку за немцами. И чем дальше уходил с ними на запад, тем понятнее и яснее становилось ему, в какую дикую трясину занесла его судьба. Он спалил все свои полицейские документы, три дня просидел на бахче у старого глухого деда и покинул пропахший прелым листом, сеном, кулешом да тютюном дедов курень, лишь когда пришли советские солдаты.

Но домой он не вернулся. В родную Каменку дорога была заказана, он понимал, что может произойти, если явится к селянам, и поступил на железную дорогу рабочим-ремонтником, предъявив в отделе кадров старую, довоенную мятую справку, выданную районной школой механизаторов. Этой справки по тем суматошным, беспорядочным временам вполне хватило для поступления в ремонтную бригаду. Все спасение его теперь заключалось в том, чтобы лучше работать, и Федька лупил молотком по костылям изо всех сил. Его скоро отметили в приказе, но тут на узловой станции, где остановился их ремонтный поезд, повстречался Федьке односельчанин; ехал из госпиталя на фронт; очень Федьке обрадовался, стал расспрашивать про родичей, про соседей, кто жив, кто где, но Федьку эта встреча перепугала до смерти. Расставшись с земляком, он вновь почувствовал всю неустойчивость и шаткость своего положения и начал уж было подумывать о том, что не лучше ли ему пойти куда следует и рассказать все, как было и как он попал в полицаи. Но кто мог подтвердить его слова? Николай Власович погиб. А ведь Федька ту же Гапку Синепупенчиху предупредил об угоне в Германию, а одного красноармейца… Да разве найдешь того красноармейца, которого неделю спустя после прихода немцев на левобережье Федька повстречал в дальней балке, вовсе отощавшего, с потертыми ногами, накормил, дал краюху хлеба и вывел ночью на верную дорогу? Пробрался ль тот солдат к своим? Вот бы теперь повстречать его! Замолвил бы солдат за Федьку доброе слово. Но никто про ту историю, кроме их двоих, опять же не ведал, свидетелей не было, и идти с признаниями было страшно. Как все обернется, поверят ли, не поверят — бабушка надвое сказала, а пока он на свободе и даже в приказе отмечен как стахановец. Но вдруг земляк напишет в Каменку письмо, упомянет о встрече? Подадут селяне запрос на железную дорогу, и капут Сковороде. В то время, к счастью его, объявили набор на восстановление ГЭС. Федька оказался в числе первых, получил документы, стахановскую характеристику, выписку из приказа о благодарности и вновь затерялся в людской сумятице.

Вику Лядову он увидел в первый же день ее появления на заводе, когда она ходила по цехам в сопровождении самого директора Евгена Кузьмича Поливоды.

— Здравствуйте, товарищ директор! — радостно крикнул Федька, лишь только грузный Евген Кузьмич ступил на шаткие подмостья и они даже болезненно скрипнули под ним.

— Вот, пожалуйста, Виктория, познакомься, это один из наших передовиков. Старается. По фамилии этот самый…

— Сковорода, — подсказал Федька, смущенно глядя в директорские очи.

— А это, товарищ Сковорода, — Евген Кузьмич указал кивком головы на Вику, — наш секретарь заводской комсомольской организации.

Федька благожелательно посмотрел на Вику, но не сказал ни слова, поскольку еще не знал, как вести себя с ней, что у нее значится за спиной.

А за Викиной спиной ничего не обозначалось. Она как раз спешно искала тех, кто бы встал-определился за ее спиною и рядом с ней.

Вот так среди ее активистов очутился бывший полицай Сковорода.

Поскольку своего кабинета у Вики пока не было, то она пригласила Федю на собеседование в городской парк.

— Так у меня жизнь сложилась, — рассказывал Федька, — кувырком, вроде бы как пятками наперед. На войну я не смог попасть, хотя в первый же день стремился всей душой биться с фашистской нечистью. В военкомате мне отказали из-за бельма. Фрицы хату спалили, они палили все подряд, всю улицу, комсомольский билет сгорел, и случилось еще кое-что похуже. Но я так думаю, что, может, дубликат дадут, когда все в моей жизни прояснится. А может, как зарекомендую себя хорошенько, примут и заново.

— Конечно, примут! — воскликнула Вика. — Но, быть может, лучше восстановить стаж, написать запрос?

Федька с горечью ответил:

— А кто поверит? Где у меня доказательства? Может статься, те райкомовекие дела все дочиста попалили еще до прихода Гитлера.

— Да, это возможно, — сказала Вика.

— Но главное, я ж ведь сам, без никаких свидетелей, ховал в подполье свои билет. Мне ж могут сказать, что я его спалил саморучно, выбросил по трусости, по предательству.

— Да что ты, Федя! Как можно даже подумать такое, обвинить действительно преданного человека в подлости, трусости, измене!

В это время по аллее не спеша, вразвалочку шли два военных водолаза и, увидев Вику, с радостными улыбками направились к ней.

— О какой измене идет у вас речь? Кто кому изменил? — воскликнул один из них. — Здравствуйте, Виктория Александровна! Мы с другом Сережей очень соскучились по вас. Где вы пропали, Виктория Александровна?

Говоря все это, Жуков посмотрел на Федьку с таким выражением, что Сковорода сразу оценил ситуацию и понял: ему лучше всего скоренько убраться отсюда. Он поднялся и с вежливой улыбкой сказал:

— Так я пойду, товарищ секретарь. А как буду вам нужен, вы меня покличьте.

— Сиди, сиди, — сказала Вика. — Что ты вскочил. — И, обратясь к водолазам, продолжала: — Здравствуйте, ребята! Я очень рада видеть вас. Знакомьтесь, это Федя Сковорода, один из лучших строителей мехзавода.

— Да нет, я пойду, — сказал Федька, нетерпеливо переступив с ноги на ногу.

Водолазы хранили деликатное молчание.

Федька удалился.

— Вот это лучше, — сказал Жуков, садясь на его место.

— Почему вы так недружелюбны к нему, ребята? — огорченно спросила Вика.

— Рожа у него какая-то напуганная, — ответил Жуков.

— Вы очень странно судите о людях.

— Но ведь мы ему, кажется, ничего и не сделали, — возразил Ненашев, тоже садясь на скамейку.

— Выражение лица ничего еще не говорит о душевных человеческих качествах! — воскликнула Вика.

— О! — изумленно сказал Ненашев. — Вы уже знакомы с его душевными качествами? Откуда так быстро?

— Чтоб человека узнать, надо с ним пуд соли съесть, или в разведку сходить хоть разок, или вот как мы с Сережей… — сказал Жуков.

— Он мне все сейчас рассказал о себе.

— Так уж и все? — спросил Ненашев.

— Все. — И она объяснила, какое несчастье случилось с Фединым комсомольским билетом.

— И вы поверили на слово?

— Как же можно не верить в человеческую искренность? — удивилась Вика. — Как же можно жить на земле, не веря людям?

— Сейчас война, Виктория Александровна.

— Вы ожесточились на войне, ребята. Это очень плохо — стать жестоким человеком. Парень, которому вы не протянули руки, храбрый и мужественный человек.

— А вы откуда знаете о его мужестве? Рядом были? — спросил Жуков.

— Нет, это невероятно, — сказала Вика. — Вы, наверное, разыгрываете меня, ребята. Это же страшно — не верить человеку. Неужели можно всех подозревать во лжи?

— Не всех, — ответил Ненашев, — но мы должны иметь в виду и такой вариант.

— Значит, я с таким же недоверием должна отнестись и к вам?

— Можно и к нам. Только наши комсомольские билеты при нас, — сказал Жуков. — При нас они, Сережа?

Ненашев утвердительно кивнул.