Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 27)
— Стрелял? — резко и зло спросил он. — Повернись ко мне лицом и отвечай: стрелял? В кого стрелял?
Священник в изумлении таращил добрые глаза на своего практиканта.
— Это под твоим руководством, — продолжал Шпак, — под твоим или нет, отвечай, гад, спалили старика Гладявичуса, убили комсомолку-библиотекаршу, меня подстрелили, будто зайца?..
Семинарист молчал. Обернувшись, он глядел на Терентия Федоровича еще злее. Кроме ненависти глаза его выражали теперь и презрение.
— Молчишь! — с огорчением сказал Шпак. — Ну ничего. Если не хочешь разговаривать со мной, то завтра ты все расскажешь капитану Андзюлису.
Семинарист усмехнулся:
— Этого уже не будет.
— Как ты сказал? — спросил лейтенант, насторожась.
— Ваш Андзюлис уже мертв. Он там, в Жувантийском лесу. Его нечаянно застрелили наши парни, когда их окружили пограничники и они вынуждены были обороняться. Но их тоже уже нет, и теперь невозможно узнать, кто убил вашего Андзюлиса.
— А ты ушел! — вскричал Шпак.
— Как видите, не успел, — со спокойным презрением ответил семинарист. — Мне надо было только переодеться и взять другие документы.
— Бог мой! Бог мой! — взмолился ксендз, чуть не плача. — Я не могу понять, как это можно…
— А, не стони ты, жирный пьяный поросенок, — презрительно прервал его практикант. — Если бы ты только знал, как надоели, опротивели мне твои дурацкие любезности и эта болтовня о всеобщей божьей справедливости. Нет ее! — вскричал он. — Есть наша справедливость и вот они — коммунисты!
— А я что говорил, — проворчал Шпак. Он был мрачнее тучи. Известие о гибели обожаемого им капитана привело его в такую дикую ярость, что он едва сдерживал себя, чтобы не влепить пулю в лоб этого разоткровенничавшегося фашиста.
— И еще ты запомни, божий одуванчик, что за этот советский орден ты бы еще ответил нам как миленький и получил бы по заслугам, — говорил семинарист.
Священник, еще больше изумясь, слушал его. Потом медленно подошел к нему и с той страшной силой и удалью, какие вдруг вспыхнули в нем, со всего размаха влепил семинаристу звонкую пощечину.
Получилось это несколько старомодно, однако чрезвычайно искренне. Терентий Федорович Шпак был этому свидетелем и с удовлетворением отметил про себя: "Э, то уже начинается добрая политика".
Он бы и сам охотно ввязался в такие "политические" события, но права его в данном случае, к сожалению, не как у священника, были очень ограничены. Единственное, что он мог позволить себе, это арестовать бывшего семинариста и отправить в камеру предварительного заключения.
Что он и сделал с удовольствием.
Аминь!
Происшествие на плотине
Был поздний майский вечер 1944 года. В заплеванном и обшарпанном вокзале станции Сидельниково, давно не метенном и не мытом, с высокими пыльными окнами, то и дело хлопающей, словно пушка, дверью, полном транзитных пассажиров сидели на широком деревянном диване старый солдат в полинялой, недавно, видно, стиранной, с беленьким подворотничком гимнастерке, на которой сияла медаль "За отвагу", и девушка угловатая и хрупкая, почти подросток, тоже в гимнастерке, хотя и без погон. Меж ними было разостлано вафельное полотенце, на котором лежали три куска пиленого сахара, два армейских сухаря и стояла почитая банка мясных консервов с воткнутою в нее алюминиевой ложкой. Девушка держала в руках пол-литровую солдатскую кружку и осторожно, с опаской прикасалась губами к краю ее. Солдат, выписанный из госпиталя и уволенный из армии, как он говорил, вчистую, пробирался домой, веснушчатая девчушка тоже спешила в родной город, еще год назад освобожденный от оккупантов, в котором сейчас шло восстановление разрушенной немцами знаменитой некогда гидростанции.
В вокзале было шумно, суетно и, как всегда на узловых станциях, где встречаются поезда разных направлений, бестолково и беспокойно.
— Люди по жизни ходят всяко, милая девушка, — говорил солдат. — Иные несутся по ней сломя голову, в свое удовольствие, как на лыжах, скажем, легко и весело. А иные идут, словно по стерне босиком. По стерне, конечно, тоже можно ходить приноровись, но, если, неумеючи, очень даже бывает больно. Я, к примеру, по жизни даже пятками наперед пробовал ходить, и все равно у меня получались одни только неудовольствия, а проще сказать — срамота. Ты вот, к примеру, опять же, стремишься исполнить свой долг. Так ведь?
— Да.
— А я, к примеру, долг этот исполнил и стремлюсь домой к своей старухе, но нам — что тебе, что мне, одинаково — все равно паровоза не подают. А когда подадут, мы в те его вагоны не попадем никоим образом — полно. Без нас с тобой там народищу хватит. Тебя как звать-то?
— Вика.
— Чудное имя. Вика — такая сеяная трава. Викоовсяная смесь называется. Очень полезная рогатому скоту и лошадям с овцами.
— Мое полное имя Виктория. Но меня так все зовут — Вика, и я привыкла.
— Привыкнуть ко всему можно, это ты права, никуда не денешься. Как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь.
— На фронте даже Витей звали.
— Вона до чего дошло! Сколько же тебе лет исполнилось, если не секрет?
— Семнадцать.
— И на фронт успела?
— Успела.
— Лихо, однако. И кем же ты там командовала-распоряжалась?
— Я не командовала, что вы! Я простой санитаркой была в медсанбате. Знаете?
— Как не знать, господи боже, упаси мою душу и помилуй. Не забижали тебя?
— Кто же может обидеть?
— Всякие люди бывают на свете. Слыхал, что ни одного человека похожего нет на земле. У жуликов и всяких воров пальцы отпечатывают, стало быть, даже воры один на одного не похожи. Вона что! Родители, папа с мамой, живы?
— Живы. Папа еще на фронте, а мама и младший братик в эвакуации.
— Вевакуация! — горестно сказал солдат. — Страшное это слово: вевакуация. Сколько народу разбежалось по земле российской в разные стороны, спасаясь от фашистов, сказать страшно. Не поверят, если взять да и подсчитать досконально.
Вика вежливо и боязливо, маленькими деликатными глоточками отхлебывала кипяток. Старый солдат угощал щедро, по военному времени богато.
— Ты ешь и пей, не стесняйся, — говорил он. — Сухарь возьми, умокни в кипяток, он враз разопреет. А ты его тут и ешь в свое удовольствие. Ешь. И сахар бери, кусай, ничего. — Солдат был благодушный. Как и подобает старому солдату не только в сказке, но и наяву. — Кто же тебя теперь встретит там, в городе твоем?
— Как кто? Странный вопрос! — Вика удивленно поглядела на старого солдата.
Это было в самом деле удивительно. Именно так всего два дня назад спрашивали у нее мама.
— Кому ты там нужна? — спросила мама.
Она ответила:
— Я не могу сидеть возле вас сложа руки, когда надо восстанавливать папину гидростанцию. Папа ее строил, ты помнишь это?
— Я прекрасно об этом помню, — сказала мама. — Но то был папа, инженер-строитель, а то ты, без профессии и даже без царя в голове. К тому же совсем недавно вернулась с фронта, была ранена и имеешь право на отдых.
— Живы будем — не помрем.
— Точно такие же слова я слышала от тебя, когда ты ринулась на войну.
— А теперь можешь считать, я ринулась на стройку. И можешь написать об этом папе. Я знаю, он одобрит мой поступок.
— Я тоже убеждена в этом, — с горечью сказала мама. — В конце концов, почему я говорю с тобой, как с ребенком… Ты же взрослый человек, на фронте была… Если папа одобрял избранный тобою мальчишеский образ жизни, смотрел сквозь пальцы на то, как ты рвешь платья по заборам и деревьям, брал с собою на охоту и давал стрелять из дробовика, то как же он может не одобрить и это твое своеволие. Ты даже свистеть в четыре пальца умеешь.
— И в два тоже умею. Продемонстрировать?
— Спасибо, я уже слышала не раз. Но должна тебе сказать со всем материнским откровением, что такие, как ты, там совершенно не нужны.
— Точно такие же слова я слышала от тебя, когда ринулась, как ты говоришь, на войну.
— Делай как знаешь, — устало сказала мама. — Сумасбродная девчонка…
— Странный вопрос, — сказала теперь Вика солдату. — Вы разве не читаете газет? Там такое творится! Наша гидростанция объявлена всенародной стройкой. Люди едут со всех сторон. Несмотря на войну, лишения и разруху. И все равно не хватает рабочих рук. Каждый человек на вес золота. Простите, у вас какая профессия?
— Мы плотники-столяра. Топором бревна тесать, рамы-двери вязать — самое наше милое дело.
— Вот и поедемте вместе со мной.
— Спасибо, милая девушка, на приглашении, мне позарез сейчас надо старуху повидать, а уж потом я, может, и приеду к вам.
— Приезжайте! — взволнованно воскликнула Вика. — Вас встретят! Там так нужны хорошие мастера. Там так не хватает людей, вы и представить себе не можете!
— А где их теперь хватает? Везде не хватает, милая девушка. Может, только если на том свете лишку набралось, — сказал солдат, ласково и снисходительно улыбаясь и глядя, как она аккуратно отгрызает от сахарного куска, стараясь, чтоб даже крошечка не просыпалась на худенькие колени, обтянутые синей габардиновой юбчонкой.