Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 26)

Но он только для успокоения себя подумал так: наплевать, а на самом деле ему было вовсе не безразлично, и он очень не хотел, чтобы толстенький, добрый, компанейский и мужественный священник оказался таким отвратительным типом.

Всю эту ночь напролет лейтенант Шпак, беспокойно и зло проворочался в кровати с боку на бок, и к рассвету, когда под окошками волостного управления смолк подкатившийся автомобильный гул, он уже все обдумал и решил.

Он вышел на крыльцо враспояску, в тапочках и, простецки улыбаясь, пожал руку выскочившему из кабины грузовика-фургона пограничному лейтенанту. Под брезентовой крышей фургона плотными рядами сидели на скамейках солдаты. Сзади Терентия Федоровича с автоматом на плече стоял его помощник младший лейтенант Владянис.

— Вот, — сказал Шпак пограничному лейтенанту. — С вами должен был пойти я, но сделать этого, к сожалению, не могу, у меня очень болит нога, к с вами пойдет младший лейтенант Владянис. — И он кивнул в сторону своего помощника. — Желаю вам успешно провести операцию.

Никому, конечно, было невдомек, что он всю ночь не спал и думал, и никто не знал, почему он в начале своих тяжких раздумий решил было ослушаться капитана Андзюлиса и отправиться в урочище, чтобы участвовать в поимке или ликвидации последних волостных бандитов, но к утру вдруг круто изменил свое решение и остался дома.

Когда машина с пограничниками и с забравшимся к солдатам под брезентовый полог помощником лейтенанта Шпака скрылась из вида, Терентий Федорович постоял еще несколько минут на крыльце, подумал, поглядел на небо, потом на часы, вытащил их из кармашка галифе, еще подумал, потянулся, зевнул и пошел домой спать.

У него всегда так бывало: иной раз до рассвета глаз не сомкнет, все думает и думает, прикидывает и так, и этак, но лишь что-нибудь решит для себя раз и навсегда, так мгновенно успокаивается и укладывается отдыхать.

Вот и теперь повторилось то же самое. Думал-думал, места не находил, метался на постели, словно в горячечном бреду, а как догадался, решил задачку — и баста! — можно поспать часок-другой, благо время еще есть, спешить некуда.

Он проспал до полудня, но обедать дома не стал, так как пора было приниматься за дело, и вновь, как вчера, проверив, заряжен ли пистолет, пошел в гости к священнику Беляускасу.

— О! — вскричал ксендз, увидев Шпака, поднимавшегося на крыльцо, и, распростерши руки, покатился ему навстречу. — Вы ушли такой сердитый, что я не знал, чем вас обидел. Но теперь я вижу по вашему лицу, что все обстоит хорошо, не так ли?

— Так, так, — благодушно подтвердил Терентий Федорович, входя в дом. — А рассердился я вчера не на вас, а на себя.

— Я сейчас велю подавать обед, — засуетился ксендз, — и мы, как всегда, посидим и поговорим дружно.

— Это можно, — согласился Шпак, усаживаясь за стол.

Скоро на столе появились и тарелки, и миски с супом, и все прочее, что полагается к обеду, когда за этот стол садятся холостяки, которые ради аппетита и дружеской беседы не прочь пропустить пару, а то и побольше стопок "найкращого".

— Так где, вы говорите, ваш практикант? — спросил Шпак, когда они с ксендзом выпили, как говорится, "дар по виене" [5] и принялись за закуску, состоящую из свежих огурцов и домашнего окорока.

— Он уехал навестить матушку. Всего два-три дня, и он вернется, — ответил ксендз.

— Не два-три, а скоро приедет, — убежденно сказал Шпак.

— Вчера вы говорили здесь несколько другое.

— То было вчера, а то — сегодня. Времена меняются, — загадочно ответил Шпак. — И должен опять вам сказать, что никакой он не семинарист, а самый настоящий бандит и ловко обманывал вас.

— Но документы семинарии…

— Липа.

— Липа? Что такое липа?

— Подделка. Но это мы потом уточним.

— Мне трудно такое понять, но если так…

— Так, так, — заверил Терентии Федорович. — А понять вам трудно потому, что считаете себя вне политики. Но скоро поймете. Вот слушайте, ни к какой мамаше он от вас не ездил. Эта мама тоже липа. Он ездил в Жувантийский лес. Там у него скрывается несколько вооруженных человек, и он изредка навещал их, так сказать, в порядке проверки, инструктажа и совместной работы. А вчера он решил совсем уйти от вас, потому что хитер, ловок и кое-что понял, угадал, опередил меня и решил скрыться. Но не рассчитал. В лесу сейчас пограничники, и он обязательно бросит своих людишек, попробует вырваться из леса, спасти свою шкуру. И если вырвется, обязательно приедет к вам. Деваться ему больше некуда. Лес велик, случиться может всякое, а в вашем доме у него есть еще надежда снова укрыться, переждать, поскольку про меня он тоже может думать всякое..

— Что значит всякое?

— Предположим, счесть меня за дурня и простофилю. Вот я и подожду его здесь.

— Не можно, не можно, — в растерянности повторил Беляускас. — Такой обман не можно перенести. То противоречит самой элементарной светской нравственности…

— Э, — махнул рукой Терентий Федорович, — нашел с кого нравственность спрашивать: с фашиста.

— Не могу поверить, чтобы так было…

Меж тем они уже съели суп, и экономка, довольно молодая, миловидная и, как давно уже заметил Терентий Федорович, даже чересчур свободно распоряжающаяся не только хозяйством, но и самим священником женщина, принесла жаркое, когда вдруг хлопнула щеколда калитки и Шпак, насторожась, сказал:

— Стоп.

И скоро по двору, ведя за руль велосипед, поспешно прошел к крыльцу семинарист-практикант.

— Ну вот, — проговорил Терентий Федорович. — Не три-два дня, а раз-два — и обчелся. Что я вам говорил?

Как раз в это время на пороге столовой появился семинарист. Встретившись взглядом с лейтенантом, как это, впрочем, бывало и прежде при их встречах, он рав-нодушно и смиренно наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его сухощавом, бесстрастном, с тонкими, нервными, красивыми губами довольно еще юном лице. Вся его фигура, весь его вид как бы говорили: вот я в какой уж раз стою перед вами, но мне совершенно безразлично, что здесь у вас происходит, как безразличны и вы оба, ибо только бог и служение ему значительны и непреклонно важны для меня и составляют всю суть, весь смысл моей жизни. Этот его аскетический взгляд и фанатическая отрешенность были оценены присутствующими довольно своеобразно.

"Силен бандюга, — торжествующе подумал Терентий Федорович. — Но теперь ты меня с толку не собьешь, как ни прикидывайся, словно в театре".

Ксендз, наоборот, глядел на своего практиканта с умилением и восторгом. В эту минуту он начисто позабыл все то, что сказал ему про семинариста лейтенант и что совсем еще недавно ввергло его в смятение и растерянность. Он искренне восхищался смирением и кротостью практиканта и уже дважды выразительно взглянул на Терентия Федоровича, как бы приглашая лейтенанта разделить с ним его восхищение.

— Лаба дена, — поклонившись, сказал семинарист.

Он был в куртке и брюках, заправленных в сапоги.

Одежда его была пыльна.

— Лабас, лабас, — радостно подхватил священник. — Вы так скоро вернулись! Наверное, дома все благополучно, и ваша матушка выздоровела, если вы так скоро приехали назад.

Семинарист молча, глядел в пол.

— Вы голодны? — продолжал кудахтать священник. — Я вижу по вашему, лицу, что вы ничего не ели сегодня. Наверно, ехали всю ночь, не правда, ли? Садитесь сейчас же обедать с нами.

— Благодарю вас, — оторвав наконец свой взгляд от пола, сказал практикант. — Я действительно голоден, но мне прежде надо немного почистить одежду и помыть руки.

— Конечно, конечно. Скорее идите и возвращайтесь, и тогда мы выпьем за здоровье вашей матушки, — благодушествовал священник.

Но лейтенант Шпак, не спускавший с семинариста пристального взгляда, как только тот ступил за порог столовой, выразил свое отношение к нему опять же очень своеобразно.

— Руки! — вдруг резко и повелительно пробасил он, положив перед собой на стол пистолет.

Губы практиканта дрогнули, он слегка побледнел и не спеша, как бы с величайшим трудом, поднял ладони на уровень головы. Серые глаза его глядели теперь на лейтенанта прямо и с злой откровенной ненавистью.

— Нет, нет, не надо! — взмолился священник. — Это есть несправедливость!

— Несправедливость? — с сожалением спросил Шпак. — Ну, пусть умоется, — благодушно разрешил он.

Но это было лишь видимое благодушие. Вся его огромная фигура в эту минуту была так напряжена, что, казалось, от одного его движения полетят на пол, гремя, тарелки, суповая миска, стаканы, ножи с вилками и сам стол перевернется вверх ногами, словно игрушечный. Злоба, вдруг вспыхнувшая в глазах семинариста, нисколько не смутила Терентия Федоровича. Так все и должно было быть. Маска смирения полетела, с семинариста к чертям собачьим. Еще немного, и нервы, выдадут его с головой и со всеми потрохами. Лейтенант продолжал следить за молодым человеком пристально и настороженно.

А тот, опустив руки, уже повернулся и взялся за дверную ручку, чтобы шагнуть за порог, когда Шпак, не очень громко, но отчетливо позвал:

— Вилкас.

Вздрогнув, семинарист замер на пороге.

— Руки, Вилкас, — сказал Терентий Федорович и, легко поднявшись из-за стола, подошел к практиканту и вытащил из кармана его брюк пистолет.

Лейтенант разрядил пистолет, небрежно кинул его на стол, осмотрел обойму, вновь взял пистолет в руки и понюхал ствол.