Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 24)
Смиренно сложив на животе пухленькие ладони, пошевеливая большими пальцами, он постоял, послушал сопенье спящего незнакомца и, не оборачиваясь, по-литовски спросил у батрака, прислонившегося плечом к дверному косяку:
— Вас кто-нибудь видел?
— Никто.
— Ты не ошибаешься?
— Нет.
— Он русский?
— У него украинская фамилия.
— Это сейчас не имеет значения.
Шпак заметался под тулупом, выпростался по пояс, забормотал что-то такое, из чего священник ни слова не понял (он плохо знал русский язык), а батрак, услышав Шпакову речь, радостно заржал.
Священник укоризненно взглянул на него, обернувшись и положив свою ладонь на лоб Терентия Федоровича:
— У него большой жар.
— Не от самогонки ли? — предположил батрак.
— От самогонки жара не бывает, — убежденно ответил ксендз. — Возьмешь у меня аспирин. Когда он проснется, дашь сразу две таблетки и напоишь чаем с малиной. — И, перекрестив грешного Шпака двуперстным знамением, священник удалился, легко и бесшумно выкатившись за дверь каморки.
А часа два спустя, когда волостная управа объявила о вознаграждении тому, кто укажет, где скрывается советский партизан, священник Беляускас понял, кто есть этот человек с украинской фамилией, уже несколько раз оравший ужаснейшим хриплым басом, разметавшись в бреду, про бога душу мать и еще кое-что похлеще.
Сознание Терентий Федорович обрел лишь на четвертые сутки. Очнулся, ошалело огляделся вокруг и опять впал в забытье. Но теперь уже не надолго, всего часа на три. А когда во второй раз пришел в себя, то первый, кого увидел, был католический поп, лысый, не в пример нашим — гладко выбритый, с белоснежным крахмальным воротничком, выглядывавшим из-под глухого, словно бы бабьего, ворота черной сутаны. Он стоял возле постели, сложив пальцы на круглом животе, и выжидающе, с любопытством смотрел на заросшее колючей щетиной, осунувшееся за эти дни беспамятства лицо Шпака.
— Свят, свят, свят, — слабым голосом сказал Терентий Федорович. — Куда ж это меня занесло?
— Вы должен тихо лежать, — медленно, словно обдумывая каждое слово, сказал ксендз. — Вы кетурис[4] дена кричите в моем доме всякие нецензурные выражения. Очень любопытно уметь так красиво ругаться. Вот он будет вам помогать. — С этими словами ксендз Беляускас обернулся и указал пальцем на стоявшего за его спиной прислонившегося плечом к дверной притолоке ладно слеженного чернобрового малого, одетого в домотканый пиджак поверх толстого свитера и в домотканые же штаны, заправленные в яловые, разношенные сапоги.
— Это что за поп? — спросил Шпак, когда за священником захлопнулась дверь.
— Это мировой поп, — сказал малый, присаживаясь к нему на постель. — Таких попов поискать.
— А ты кто?
— А ты? — спросил малый. — Партизан? Не скрывай, волостная управа всех своих полицаев на ноги подняла, чтобы тебя найти. А не могут. Не могут, и все тут, поскольку поп у них вне подозрений.
— Ладно, пусть так, — сказал Терентий Федорович. — А ты кто?
— Батрак, — сказал малый и засмеялся.
— Ну — врешь.
— Батрак — и все тут.
— Ладно, черт с тобой. Сколько я у вас прохлаждался?
— Четыре дня и четыре ночи.
— Многовато вроде бы. Что ж со мной было?
— Кто тебя знает. Чего-то было, если четверо суток в беспамятстве пролежал.
— Ну дела! — изумился Шпак. — А ты давно батрачишь?
— Да как сказать. Давненько вроде бы.
— Как же ты попал в батраки?
— А вроде тебя. Не помню. Понял?
— Так кто же ты? — вскричал Терентий Федорович.
— Я же говорю: вроде тебя. Зовут меня, между прочим, Юрой. Летчик. Сбили. Упал. И ничего не помню. Ничего. Очнулся на хуторе, руки-ноги перебиты, а на хуторе — опасно. Вот хозяин и переправил меня сюда, к своему попу. Полгода я тут провалялся, а потом, не знаю уж как, поп изловчился и оформил меня вроде бы своим батраком. Вот и живу у него.
— Что же ты к своим не подался?
— А куда? Как найти? Слышно: там партизаны, там партизаны, а найди их. Не найдешь. Да и документов у меня никаких нет, дальше околицы не просунешься. Я и на люди стараюсь поменьше показываться, чтобы глаза не мозолить. Но теперь уж я уйду с тобой. Ты ведь не бросишь меня?
— Ладна, уйдем как-нибудь, — пообещал Шпак и опять задремал.
А два дня спустя он уже стоял на ногах довольно прочно и даже ходил от стены до стены.
Священника он больше не видел. Так и ушли они с Юрой неделю спустя однажды ночью, не простившись с ним и не поблагодарив его.
И опять стал водить в разведку своих партизанских хлопцев, понасов и панов, неугомонный Терентий Федорович Шпак. А тут скоро лето подоспело, наши войска выперли немцев с литовской земли, партизаны оказались не у дел и поехали в Вильнюс, за цивильными назначениями.
На Полтавщине, откуда Терентий Федорович был родом, ни одной живой, близкой ему души не оказалось, ехать туда было и бессмысленно и больно, и он попросил подобрать ему какую-нибудь работенку в Литве. И ему тут же определили должность начальника волостного отделения милиции с поселением в том самом местечке, где он полгода назад, удирая от карателей, сиганул в колодец.
Встреча с ксендзом Беляускасом была очень трогательной. На радостях они выпили две бутылки "найкращого" самогона, благо священник не был ханжой-святошей и, как Шпак, тоже не утруждал других уговаривать себя, если выпадал подходящий случай хватить стакан-другой самогонки и закусить как следует домашним окороком.
Вот каковы были взаимоотношения католического священника Беляускаса и члена Литовской компартии атеиста Шпака к моменту беседы последнего с капитаном Андзюлисом. Если добавить для ясности, что по ходатайству Т. Ф. Шпака и летчика Юры, которого к концу войны удостоили звания Героя Советского Союза, священник Беляускас вскоре был награжден орденом Отечественной войны второй степени за спасение советских офицера и партизана, то взаимоотношения эти приобретут еще большую определенность и законченность.
— Так почему же не успеют? — спросил Андзюлис, поудобнее усаживаясь в кресле и кладя ногу на ногу. — Что значит — не успеют?
Терентий Федорович тоже пошевелился, тоже поудобнее, как ему казалось, растянулся на полу, улегся даже несколько на бочок и после этого загадочно молвил:
— Потому что цель оправдывает средства.
— Хорошо, — сказал капитан Андзюлис. — Мы будем немножко ждать.
— Так точно, — подтвердил лейтенант Шпак. — Совсем немножко.
— Но я не только за этим пригласил вас сюда, — продолжал капитан. — Завтра утром к нам прибудет пограничная мангруппа для прочески Жувантийского урочища. С одним из взводов должен пойти кто-то из ваших людей. Кого вы пошлете?
— Я пойду сам.
— Нет, вы не пойдете. У вас болит нога. Я прошу не возражать.
— Слушаюсь, — смутился лейтенант. — Только по правилам надо бы мне идти. В том урочище, по моим данным, и базируются все остатки наших волостных бандитов.
— Я вторично прошу вас, товарищ лейтенант, не возражать, — твердо и сухо на этот раз сказал Андзюлис. — От вас можно будет назначить младшего лейтенанта Владяниса. Если вы не возражаете против этой кандидатуры, то у меня к вам больше нет вопросов.
Терентий Федорович догадался, что аудиенция закончилась, и легко, даже не охнув, встал на ноги следом за Андзюлисом.
— Разрешите быть свободным?
— Пожалуйста, Терентий Федорович, — ответил капитан и, пожимая его руку, добавил: — Я надеюсь, в данном случае вы проявите максимум благоразумия.
Терентий Федорович лишь неопределенно гмыкнул в ответ, подумав при этом: "Ну то еще бабушка надвое сказала".
Вот так они и расстались, еще не ведая, что ждет их впереди.
Обратный путь начался опять с того, что, когда Терентий Федорович ступил на подножку таратайки, она чуть не опрокинулась на него и оглобля задралась черт знает куда, выше кобыльей головы. Но потом таратайка выровнялась, только просела, словно грузчик под десятипудовым мешком, и капитан Андзюлис услышал в распахнутое окно, как затрепыхались ее крылья, задребезжали какие-то железки и загремели кованые колеса, удаляясь по булыжнику все так же пустынной, полуденно жаркой городской площади.
Выехав за город, Терентий Федорович расстегнул ворот гимнастерки, стянул с левой ноги сапог и облегченно вздохнул.
А вздохнув, принялся размышлять.
"Стало быть, так, — рассуждал он. — Капитану Андзюлису известно, как мы с ксендзом пили самогонку под ивой, как он свалился в пруд, как я его вытаскивал оттуда и как мы с ним пели "Катюшу". Еще капитану известно, что я был в алтаре костела и дожидался там, пока Беляускас бормотал прихожанам свою проповедь. Все это Андзюлису известно от тех самых прихожан, что слушали тогда его разглагольствования. Допустим, что это так. Но откуда все это стало известно прихожанам? Да известно ли? Не написано ли это письмо от имени прихожан лишь одним лицом, которое очень заинтересовано в моей дискредитации? Если письмо написало одно лицо, то это — он. Он постарался опередить меня, чтобы в результате его доноса меня поскорее убрали из волости и, может, даже, как сказал капитан, исключили из партии. Та-ак…"
Терентий Федорович разволновался, вытащил из кармана носовой платок и вытер вспотевшее от расстройства лицо. Такого крутого оборота дела он не ожидал. Не сумел предугадать, что враг постарается опередить его. Ему казалось, что никто не заинтересуется, зачем на самом деле зачастил он в гости к своему спасителю, что они вдвоем делают, о чем говорят.