Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 79)
– Здесь нет больных, – объяснил профессор. – Писать вымышленные имена нельзя. К тому же я не люблю медицину.
– А практикант?
– Это опять-таки моя вина. Если я его вылечу, то все равно не засчитаю. Если же он умрет…
– Но рука, по крайней мере, не в счет?
– Рука нет, – сказал профессор. – Просто рука – не в счет!
– Понятно, – ответил Анжель и добавил: – И все же почему вас должны упрятать за решетку?
– Таков закон. Вам следовало бы это знать.
– Знаете, в принципе никто ничего не знает, – сказал Анжель. – Даже люди, которым положено знать, то есть те, кто умеет манипулировать понятиями, разжевывать их и подавать таким образом, что можно их заподозрить в оригинальности, даже они никогда не обновляют резерва своих идей, в результате чего их способ выражения лет на двадцать опережает предмет рассуждений. Из этого явствует, что научиться у них ничему нельзя, потому что все у них сводится к словам.
– Не стоит углубляться в такие философские дебри, чтобы объяснить мне, что вы не знаете законов, – сказал профессор.
– Разумеется, – согласился Анжель, – но надо же эти мысли куда-нибудь пристроить. Если только речь идет действительно о мыслях, а не о каких-нибудь рефлексиях. Я со своей стороны и вовсе склонен считать их простейшими рефлексами здорового индивида, способного констатировать.
– Констатировать что?
– Просто констатировать – объективно и беспристрастно.
– Вы можете также добавить: без буржуазных предрассудков, – заметил профессор. – Так обычно говорят.
– Охотно, – согласился Анжель. – Итак, индивиды, о которых мы говорили, так долго и досконально изучали формы мысли, что за этими формами потеряли саму мысль. А ткни их носом в их же ошибки, они вам немедленно предъявят новую разновидность формы. Форму они обогатили множеством деталей и замысловатых механических приспособлений и норовят поставить ее на место мысли, истинная физическая природа которой – рефлекторная, эмоциональная и чувственная – попросту от них ускользает.
– Я ровным счетом ничего не понял, – признался Жуйживьом.
– Да это как в джазе, – сказал Анжель. – Транс.
– Кажется, начинаю догадываться. Вы хотите сказать: как если бы одни были к этому восприимчивы, а другие – нет.
– Совершенно верно, – продолжал Анжель. – Очень странно видеть, когда находишься в трансе, как другие продолжают рассуждать, манипулируя формами. То есть когда ощущаешь внутри себя мысль, я имею в виду. Нечто вполне материальное.
– Вы очень туманно рассуждаете, – сказал Жуйживьом.
– Я и не стремлюсь быть понятным. Ужасно скучно выражать словами то, что я так ясно чувствую. Кроме того, мне от всей души плевать, разделит кто-нибудь мою точку зрения или нет.
– Трудно с вами спорить, – сказал Жуйживьом.
– Охотно верю, что трудно. Но прошу вас учесть то смягчающее обстоятельство, что я позволил себе высказаться в этом жанре впервые за все время.
– Вы сами не знаете, чего хотите, – сказал Жуйживьом.
– Когда я чувствую удовлетворение в руках и ногах, когда я могу быть вялым, расслабленным, как мешок с отрубями, я очень хорошо знаю, чего хочу, потому что тогда я могу представить себе, как это должно быть.
– Я совершенно сбит с толку, – сказал Жуйживьом. – Имманентная, имплицитная и императивная опасность, объектом которой я являюсь в настоящее время, – простите мне эту аллитерацию – должно быть, некоторым образом объясняет то состояние дурноты, близкое к коме, в котором находится моя физическая оболочка сорокалетнего бородача. Поговорите со мной о чем-нибудь другом.
– Если я буду говорить о другом, я обязательно начну говорить о Рошель, что повергнет в прах здание, с таким трудом возведенное мной за последние несколько минут. Потому что мне смертельно хочется трахать Рошель.
– Я вас понимаю, – сказал Жуйживьом. – Мне тоже. И я намерен, если с вашей стороны не будет возражений и в том случае, если полиция оставит мне такую возможность, осуществить это после вас.
– Я люблю Рошель. Возможно, из-за этого я скоро начну делать глупости. Потому как сил терпеть у меня больше нет. Моя система слишком совершенна и никогда не сможет быть реализована; кроме того, ее нельзя никому передать. Значит, реализовывать придется мне одному, и люди ничего в ней не поймут. Из этого следует вывод, что, каких бы глупостей я ни натворил, ничего не изменится.
– О какой, простите, системе идет речь? – спросил Жуйживьом. – Вы меня сегодня совсем сбили с панталыку.
– Изобретенная мной система решения всех проблем, – сказал Анжель. – Я в самом деле придумал, как их разрешить. Это великолепный способ, дающий быстрый результат. Беда в том, что знаю его я один. Но я не могу передать его другим людям, потому что слишком занят. Я работаю и люблю Рошель. Понимаете, в чем дело?
– Люди успевают делать куда больше, чем вы, – сказал профессор.
– Да, но ведь еще нужно время, чтобы валяться на животе и балдеть. Скоро я займусь и этим. Я очень многого жду от этого занятия.
– Если за мной завтра приедут, позаботьтесь о практиканте. Прежде чем бросить его, я отрежу ему руку.
– Но вас рано арестовывать, – сказал Анжель. – Вы имеете право еще на одно убийство.
– Иногда они делают это заранее. Все законы тогда насмарку.
VIII
По тропе, далеко выбрасывая вперед ноги, шагал аббат Петижан. На плече он тащил тяжелую переметную суму, а требник небрежно крутил за веревочку, совсем как школьник, который только что отзубрил положенное и теперь беззаботно играет чернильницей. Чтобы усладить собственный слух (и заодно осенить себя святостью), он пел старинный религиозный гимн:
Аббат чеканил каблуками привычный ритм песни, и от всех совершаемых телодвижений собственное физическое состояние воспринималось им как удовлетворительное. Конечно, временами какой-нибудь колючий пучок травы посреди дороги или злобный и царапучий
Слева направо дорогу перешла кошка; аббат догадался, что он у цели. И вдруг, совершенно неожиданно, очутился в самом центре археологического лагеря – посреди палатки Атанагора. Хозяин палатки меж тем находился там же, всецело поглощенный одним из своих стандартных ящиков, который не желал открываться.
– Привет! – сказал археолог.
– Привет! – ответил аббат. – Что это вы делаете?
– Пытаюсь открыть ящик, но у меня ничего не выходит.
– В таком случае не пытайтесь. Не стоит искушать судьбу.
– Это всего лишь фасиновый ящик.
– А что такое фасина?
– Смесь такая, – сказал археолог. – Долго объяснять.
– Тогда не объясняйте. Что у вас нового?
– Сегодня утром скончался Баррицоне.
– Magni nominis umbra[12], – сказал аббат.
– Jam proximus ardet Ucalegon…[13] – подхватил археолог.
– О! – с уважением отметил Петижан. – Не следует верить в дурные приметы. Когда его будут предавать песку?