Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 189)

– Ничего себе! – сказала она, и они обменялись еще двумя ничего не значащими фразами.

– Так вы друзья-приятели, – вступил метрдотель с дьявольской ухмылкой. – Тем лучше, а то все-таки раки… было бы жаль…

– Хорошо, – перебил де Маргуйя, – только тебе, Робер, придется подать немного вправо, чтобы попасть в кадр. Продолжайте.

Глубина этих нескольких реплик так несказанно поразила Савена, что он зашел за декорацию, чтобы получше их обдумать. Там он столкнулся с Додди: ему было уже лучше.

– Как ты думаешь, завтра кончат? – спросил он.

– Ни в жисть! – отозвался Додди. – Какое там завтра! Ведь еще должна быть часовая забастовка механиков. Гнильом считает, что еще и в понедельник снимать будут.

– Ерунда какая-то, – сказал Савен. – Мне в понедельник уже пора к себе в контору. Все-таки за шесть сотенных в день нельзя вечно сниматься в кино. Что они там себе думают?

– Вы правда работаете в конторе? – удивился статист.

– Разумеется, правда, – ответил Савен. – Завтра я серьезно поставлю этот вопрос перед продюсером.

– И надо попытаться выторговать прибавку, – сказал Додди. – Ведь нас взяли участвовать в массовках, а заставляют без конца играть.

– Ну ты обнаглел, – возразил Савен. – Что бы мы иначе делали? Со скуки бы сдохли.

– Скажите, – обратилась к ним молодая брюнетка с роковым взором, – вы скоро будете играть?

– Вы что, издеваетесь над нами? – спросил Савен.

– И чего взъелся! – неуверенно произнесла она. – Я просто хочу потанцевать свинг.

Она пропела несколько тактов модной мелодии, и они сразу поняли, что играть будет безопаснее. Они удалились в комнату 18, чтобы немного поджемсешновать.

VIII

В шесть вечера с реки пополз плотный туман, окрашивая красным стрелки часов, и все заметили, что пора заканчивать.

Из павильона А, где статист слонялся под видом автомобилиста, он вернулся к себе в уборную, чтобы снять грим. Вазелина не было, и он ужасно расцарапал себе морду, соскабливая грим всухую. В результате грима осталось много, почти столько же, сколько вначале, и ему сделалось неловко при мысли, что придется таким серо-буро-малиновым ехать в метро. Он снял чистую рубашку, воротник которой слегка запачкался румянами, повесил ее в комнате, надел старую и, попрощавшись с двумя коллегами, пошел в канцелярию за гонораром.

Там уже стояла очередь. Он оказался в хвосте и самый неумытый. Некоторые, однако, вовсе не снимали грима, считая, что будет больше шика ехать в метро прямо так, с небрежно повязанным на шее шелковым платком.

– Завтра придете? – спросил он у соседа.

– Наверно, – ответил тот.

– Сегодня вроде ничего не было.

– Ничего не подготовили. Можно было все прокрутить намного быстрее.

– Как вы думаете, завтра кончат?

– Не раньше понедельника. Ну, пошли скорее!

– Вы торопитесь на другую массовку?

– Нет, я и здесь-то только потому, что меня попросил об этом директор картины, мой хороший знакомый. На следующей неделе я еду чуть ли не в деревню, играть вожака несгибаемых во время оккупации. Вот это роль!

– По-моему, статистом быть интересно. Стоит мне вспомнить, как шесть лет назад я поступил письмоводителем в контору Дюпомпье и весь день…

– По мне, так лучше быть мальчиком на побегушках в конторе, чем смириться с ролью статиста, – возразил его собеседник. – Здесь очень трудно выдвинуться, если за тобой никто не стоит, – добавил он скромно.

Он вошел – была его очередь, – а статист остался у дверей. Потом и он получил деньги и, покинув студию, отправился в метро.

Статист вернулся к себе домой, съел ломоть хлеба с двумя кусками сахара, выпил водопроводной воды, пересчитал свое богатство и прикинул, сколько дней ему довольствоваться хлебом и сахаром, чтобы можно было купить кларнет; потом он начал расчеты сызнова, имея в виду уже ударную установку, белую фланелевую куртку, шейный платок, чемоданчик из свиной кожи и галстук в вертикальную полоску, как у одного типа в студии; наконец он лег и уснул, предварительно заведя будильник до отказа, чтобы не опоздать.

IX

– Поймите же, – сказал руководителю джаз-группы Гнильом, пожимая ему руку, – для вас это отличная реклама. Все узнают, что это ваша группа, фильм очень коммерческий, он будет иметь успех, поэтому не надо слишком заклиниваться на том, что здесь не так уж много платят. Съемки приносят выгоды нематериального свойства, которые, право же, имеют для вас немалое значение.

– В принципе да, это очень важно, и реклама будет хорошая.

– Ну вот… Кто посмеет сказать, что у вас один из тех жалких оркестриков, которые не в состоянии сбацать свинг… тем более что идет фонограмма прекрасных музыкантов.

– Не буду скрывать от вас, – сказал его собеседник, – что мне в высшей степени наплевать на рекламу, потому что наша группа собрана как попало, а двое вообще не играют, но в конце концов…

– Не важно, это вам только на пользу, сами увидите. А теперь прощаюсь. Сегодня утром я никак не могу остаться.

– Намотайте себе на ус, – сказал Жозеф де Маргуйя.

Они снова находились в съемочном павильоне, каждый на своем месте, готовые играть.

– Я хочу, чтобы было смешно. Вы должны заставить Жизель и Робера танцевать свинг в бешеном темпе. Делайте что хотите: корчите рожи, все, что угодно, – но чтобы вид у вас был веселый, и не бойтесь переусердствовать. Это конец вечеринки, общее неистовство, и вы отдаетесь ему с радостным сердцем.

– Вот так? – спросил Додди, взлохмачивая себе волосы.

– Так! – одобрил де Маргуйя. – Очень хорошо, и потом вот вы, размахивайте трубой во все стороны. А вы подойдите, мадам… – Он подал знак очаровательной статистке, у которой за плечами насчитывалось весен этак пятьдесят. – Вы подниметесь, подойдете к тому господину, схватите его – да не стесняйтесь, можете даже дернуть за трубу, дунуть вовнутрь.

Савен побледнел.

– Ребята, – выдохнул он, обращаясь к своим единомышленникам, давившимся от смеха, – я попрошу прибавку гонорара для танцоров…

Патрик Вернон поперхнулся в свой саксофон, выдав звук весьма любопытный.

Статист у эстрады глядел на них с завистью.

– Это будет хороший кадр, – сказал он Савену.

– Я вспоминаю молодость, – сказал тот. – Когда мне было пятнадцать, я тоже так танцевал… И ведь нравилось…

– Шесть лет назад у Дюпомпье, где я был письмоводителем, давали бал… – начал статист.

– Ох, как это было недавно, – вздохнул Савен. – Десять лет назад. Однако же, вот эта вполне могла сойти за мою мать, вернее, за старшую сестру матери.

– Сестра матери называется тетка, – встрял в разговор гример, явившийся поправить грим.

– Послушайте, – обратился Савен к де Маргуйя, чтобы покончить с этими уточнениями, – не могли бы вы нам проиграть эту фонограмму? Мы ведь ни разу ее не слышали…

– Чтобы к этому не возвращаться, прямо сейчас и проиграем, – согласился де Маргуйя. – Включите фонограмму, – приказал он оператору, сидевшему в углу около допотопной машины, которой управляли с помощью отбойного молотка.

Послышалась специфическая мелодия, и певец-астматик заголосил в громкоговоритель так, что из его развеселых слов разобрать можно было только начало: «Заокеанский свинг пришелся бы вам впору…»

– Ах вот, значит, что… – пробурчал Патрик.

– Меркаптан, попытайся поймать мелодию, – сказал Савен.

– Пытаюсь.

Его попытка быстро увенчалась успехом, и Меркаптан раздулся от важности.

– Еще разок, пожалуйста, – попросил он по окончании отрывка.

И они заиграли одновременно с фонограммой. Рассердившись, аппарат замолк, но поздно – отрывок уже кончился.

Статист воспользовался музыкой, чтобы пригласить прелестную блондинку, высоко взбитые волосы которой, окаймляющие светлое свежее лицо, придавали вид пастушки из в высшей степени шикарного Семнадцатого округа Парижа.

– Здóрово, когда в твоем распоряжении оркестр, – затронул классическую тему статист.

– Очень здорово, – согласилась девушка.

Ободренный успехом, он продолжил:

– У этой профессии есть хорошие стороны.