Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 185)

Отовсюду исходил ни с чем не сравнимый запах дорогой халтуры; изысканно выполненные декорации говорили о богатстве продюсера, однако статист ощущал во всем лишь волнительный аромат будущей славы, который бил ему в ноздри.

Случайно он обратил внимание на то, что кованые железные решетки, так поражающие на суперроскошных студиях, изготовляют без особых затрат из небольших деревянных планок, ловко сложенных и сколоченных явно в расчете на то, что в будущем они еще пригодятся.

Декорация овальной формы воспроизводила внутреннее убранство шикарного кабаре якобы курортного города. Вдали – альков со сталактитами, переоборудованный под бар. От него по направлению часовой стрелки обычных часов – возвышение, представляющее собой побочный грот поменьше с прожекторами внутри. Далее – помост для оркестра. Широкие оконные проемы, за ними прожектора. Несколько столов, стульев, главный вход, где сейчас стоял статист, толстый столб, еще одно возвышение со столами и стульями, пространство, выдававшееся чуть вперед, украшенное розовыми гортензиями (здесь находился стол для звезд первой величины), еще один столб, соединенный с первым заштукатуренной аркадой, и снова столы и стулья до самого бара.

Пустое место в центре служило площадкой для танцев.

В самом верху, на подвесных лесах, прожектора, пока что погашенные, обнимали всю сцену пятьюдесятью двумя сходящимися лучами. Прожектора чередовались: большой, маленький и так далее. Внутри каждого, за стеклами, которые обкорнал под линзы Френеля студийный парикмахер, виднелся заметно увеличенный оптической системой человечек – светодел.

На полу на ножках стояли другие прожектора, мал мала больше, с регулируемыми створками впереди, позволяющими отмерять силу света до дециграмма, чтобы не превысить смертельную дозу.

Отметив, что его коллеги не шибко спешат, статист спросил себя: что бы это значило? Немного оробевший из-за великолепия обстановки, он отступил назад, прошел по опилкам у входа, выдававшим себя за песок, но тут запутался в проводе и, чтобы передохнуть, плюхнулся на хромоногий столик, бывший явно не к месту, хотя и очутившийся здесь. Попавшийся в провод статист отбивался из последних сил, но провод не уступал, используя свое преимущество – длину. Статист тем не менее озадачил недруга, изловчившись скрутиться узлом; провод вытянулся в струнку и, электрясь на чем свет стоит, пополз восвояси. Измочаленный статист бесславно заковылял к своей уборной, восхитившись по пути огромным столитровым огнетушителем, которого он доселе не замечал, и погладив его рукой, чтобы заручиться его дружбой.

В коридоре он осмелел настолько, что обратился к статистке в простенькой юбчонке – ее звали Жаклин – и с отличительной приметой: следами усов под носом.

– А что не снимают-то?

– Сами не видите? – отозвалась она. – Декорации не готовы.

– На вид они ничего. Я только что оттуда…

– Я лучше знаю. Голову даю, до полудня не начнут. Тут всегда так.

– Вы сюда уже приходили сниматься?

– Да. Тут хуже, чем в Биланкуре, тут всегда бардак.

– Шесть лет назад, – начал статист, – когда я ушел из лицея, мне пришлось зарабатывать на жизнь…

– С тех пор вы, наверное, много всего перепробовали, – перебила девушка.

– Да, но мне кажется, быть актером на вторых ролях – это то, что надо.

– Не иначе как старик Марне научил вас так говорить, – сказала она. – Так вы находите, что это такая уж стоящая профессия?

– Когда шесть лет назад я поступил на работу в…

– На самом деле я не статистка. Просто моего мужа забрали в армию – надо же как-то убивать время. Видите того высокого блондина? Это режиссер, Жозеф де Маргуйя. Славный мужик…

– Он вам нравится?

– О, постельные дела не по мне. И потом, он сейчас живет с малышкой Жинетт. Вы уж мне поверьте, ремесло не из приятных.

И она, напевая, удалилась, оставив статиста стоять посреди коридора. Ему было немного стыдно, что он всего лишь статист, но тут он увидел себя в зеркале, и его настроение сразу улучшилось.

В коридоре по-прежнему царило некоторое оживление. Частенько мимо парами проходили какие-то существа, на вид такие же статисты, как и он. Смотреть на них было мало радости: нашпигованные разделенным тщеславием и излучавшие довольство, которого им хватало за глаза, чтобы ничем больше не заниматься. Один был такой, что и в гриме не нуждался. Очень смуглый, в светлом пиджаке и шелковом цветастом шейном платке, лет этак тридцати восьми – сорока, кичливый донельзя. Статисты напускали на себя таинственный, иносказательный вид.

Утро уже приближалось к концу, а снимать все не начинали. Однако незадолго до полудня в коридорах наметилось несколько более целенаправленное движение, и все исподволь подтянулись к павильону.

V

– Вот вы, господин с саксофоном, – сказал режиссер, – встаньте там, сзади, у пианино. А вы, контрабасист, за ним. Вы… А кто у вас тут главный?

Трубач сделал шаг вперед и сжал протянутую руку Жозефа де Маргуйя, которая хрустнула, но выдержала.

– Понимаете, – сказал режиссер, – первый наезд на вас я делаю с панорамированием. Сначала в кадр попадает шейкер с барменом, затем камера поворачивается, захватывая танцующие пары в малом гроте, потом вас, потом вход в кабаре, где на тандеме появляются Робер и Жизель.

Трубач кивнул.

– А теперь, – режиссер посмотрел на часы, – пойдем пообедаем.

Привычным жестом он откинул голову и, слегка покачивая бедрами, присоединился к своему первому ассистенту.

Очарованный обаятельной внешностью тенор-саксофониста Патрика Вернона, статист приблизился к музыкантам и робко попытался к ним пристроиться.

– Вы давно играете? – спросил он.

– Нет, – ответил Патрик, – всего год. Раньше я играл на трубе, но это куда скучнее.

– Шесть лет назад, – начал статист, – когда я ушел из лицея, я немного играл на скрипке, но потом…

– Для джаза скрипка не годится, на ней слишком сложно не фальшивить. И потом, ей не хватает мощи.

– Вы все хорошо играете. Как вы называетесь?

– У нас не постоянный состав, – сказал трубач. – Когда Гнильом предложил мне изображать музыканта в оркестре, он сказал, что играть нам не придется. Достаточно надувать щеки под заранее записанную фонограмму.

Этот технический термин впечатляюще срезонировал в слуховом органе статиста и иррадиировал во все стороны.

– И то сказать, – продолжал трубач, – у меня два парня в группе не играют, два саксофониста. Один сидит на ударных, другой студент-политолог. С одним саксофоном получается лучше.

– Не надо было мне после лицея бросать скрипку, – сказал статист. – В то время я не думал, что стану статистом. Я доволен, что я им стал. Шесть лет назад мне пришлось…

– Так вы статист? – спросил трубач.

– Мне больше хотелось бы стать музыкантом, – вежливо ответил статист.

– Вы не правы… Я вот инженер… Но и то правда: быть музыкантом все же не так муторно, как статистом…

К ним подошла миловидная девица.

– Скажите, а как называется ваш оркестр? – спросила она.

– У нас не постоянный состав, – ответил трубач и зыркнул на статиста, потому что несколькими мгновениями раньше сказал ему точь-в-точь то же самое.

Статист вздохнул и, набравшись смелости (уж больно она была красивая), спросил:

– Вы статистка?

– Нет, я журналистка, это для газеты…

После этого статист пошел к себе в артистическую уборную, чтобы в одиночестве съесть свой бутерброд с пескадором; ему снова стало стыдно, но потом он решил, что непременно научится играть на гитаре, и приободрился.

VI

Времени на обед отводили немного.

Вспомнив прочитанное в киноеженедельниках, он пришел к выводу, что где-то тут должен быть бар, но не отважился отправиться туда в одиночку в первый же день. Он снова выпил воды из-под крана, и рассерженный кран, повернув свою лебединую шею, обильно полил его. Отфыркиваясь, статист отправился за полотенцем к полке, где лежал чемодан. Полка накренилась и свалила чемодан ему на голову, как раз когда он, наполовину ослепший, пытался нашарить в кармане ключ. Другие уже поели и высыпали в коридоры; теперь, когда он начинал их различать, он заметил, как их много, и почувствовал себя очень одиноким под доносившийся из окна топот. Наконец он отыскал ключ, отпер чемодан, вытер лицо и, прежде чем выйти из уборной, привел все в порядок.

Как раз в этот момент по коридору в темно-синей рубашке с засученными до локтей рукавами проходил первый ассистент режиссера Морей. Худой, лет тридцати пяти, довольно симпатичный, почти не обремененный волосами.

– Сейчас будут снимать? – спросил кто-то рядом.

– Не сразу… Придется обождать… Часок, чуть поменьше… А потом начнем, – ответил Морей и вытащил из кармана корнерезку, которой шалости ради перерезал трубу центрального отопления, тянувшуюся вдоль коридора.

Вернувшись к себе, статист уселся на стул.

В комнате 18 музыканты настраивали свои инструменты и пробовали взять несколько трудных нот, когда на пороге появился Гнильом, автор музыки к фильму.

– Ну как, ребята, все путем? – осведомился он.

– Здравствуйте, господин Гнильом, – сказал руководитель оркестра, который у себя в конторе усвоил, какое значение некоторые придают тому, что их фамилия следует за обращением «господин», и часто пользовался этой коммерческой уловкой.

– Здравствуйте, господин Савен, – сказал Гнильом.