Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 184)

Гуано-порфирный умывальник блестел великолепием полированного хрома; затычка, однако, не работала.

Двое его коллег еще не пришли. Он снял пиджак, положил на полку чемодан с чистой рубашкой и обедом – двумя кусками хлеба с ломтиками маринованного пескадора и двумя на всякий случай анестезированными помидорами, выпил из пригоршни немного воды из-под крана – горло у него пересохло и шуршало, как наждачная бумага, – и вышел навстречу вновь прибывающим.

В главном коридоре его загарпунил какой-то вихреобразный тип, который, бросив: «Идите в гримерную, пока там еще никого нет», – заспешил к одной из дверей в глубине вышеупомянутого главного коридора, надпись над которой более чем недвусмысленно указывала на ее артистическое и каллифильное предназначение.

II

Помещение, которое в длину было больше, чем в ширину, с единственным, но протянувшимся вдоль всей стены столом делили две гримерши женского пола и одна – мужского; в зеркалах над столом можно было во всех подробностях наблюдать, как из тебя варганят кинозвезду. Он попал в руки гримерши мужского пола, восхитительного педераста с лицом свежевыбритым, проодеколоненным, продезинфицированным, промассированным, промазанным ланолином, спермацетом и каломельным карандашом, с черными волнистыми волосами, мягким голосом, обволакивающими жестами, чрезвычайно обходительными манерами, с подрагивающими глазами, веки которых вдруг раскрывались и тут же хлюпко опадали, каждый раз образуя в уголках ресниц красный пузырек. Влажные белые зубы, серо-бежевый костюм – пиджак, правда, снят.

Он промолвил:

– Кожа у вас светлая… наложу-ка я вам тридцать первый номер.

– Предаю себя в ваши руки, – отозвался статист.

Гример одарил его благодарным взглядом с тремя пузырьками.

Статист широко распахнул ворот своей чистой рубашки. Гример осторожно погрузил указательный и главенствующий пальцы в банку с рыжими румянами, слегка потрепал своего подопечного по лицу, покрывая его неровными овальными пятнами в таком порядке, что статист мог прочесть в зеркале: «Вы мне нравитесь». Он покраснел, и пальцы гримера дрогнули, соприкоснувшись с теплой краской его щек. Потом маленькая резиновая губка превратила все в ровный тон, посреди которого ярко светили синим глаза статиста, и гримеру, чтобы продолжать работу без дрожебиений, пришлось спрятать свои за темными очками.

Шелковой кисточкой, пропитанной румянами покраснее, он оживил окраску глазных впадин и скул, другой кисточкой с красной краской провел по губам, после чего ему пришлось на некоторое время удалиться, чтобы дать выход своему волнению, вызванному столь великолепным результатом.

Когда он, умиротворенный, возвратился, статист отметил про себя его бледность и вежливо и послушно дал гримеру кисточкой из слоновьей щетины нанести на свое лицо пудру. От прикосновения кисточки рот у него наполнился слюной, как от мысли, что во рту промокашка; кисточка прошлась по его лицу с легким шуршанием свежеподстриженных ногтей по гладчайшему атласу. Опустошенный обилием ощущений, статист, пошатываясь, покинул гримерную. Слой румян позволял ему сохранить невинный вид.

Подтягивались и другие статисты. В своей уборной он обнаружил двух коллег, младшего из которых звали Жак, а старший откликался на Максима.

– Я очень рад, – начал статист после обмена приветствиями, – что нашел это место. Шесть лет назад, когда я еще учился в лицее…

– Извини, старик, – перебил его Жак, – но я пойду в гримерную, пока народ не набежал.

III

В узком коридорчике толпились люди. За дверью комнаты 14 он мельком увидел высокую худощавую девушку в купальнике – она причесывалась перед зеркалом. Сердце у него подпрыгнуло и опустилось чуть дальше, у комнаты 18, где ему пришлось посторониться, чтобы пропустить лохматого малого с контрабасом много выше владельца; два приделанных внизу колесика позволяли свободно передвигать эту махину. Лохматый и контрабас исчезли за дверью комнаты 18. Статист повернул назад и попробовал было вернуться в главный коридор, но его сшибло с ног огромным ящиком, катившимся со страшным грохотом, и двумя другими парнями ростом, колеблющимся между метром восемьдесят пять и метром девяносто, в которых статист узнал тех двоих, кому он в метро помог поймать сбежавший тромбон. Они тоже продемонстрировали хорошую память, в шутку саданув его каждый своим инструментом, – хорошо еще у пианиста в руках ничего не оказалось. Статист встал и, решив, что нашел выход, попятился из коридора, делая, однако, вид, что идет вперед, отчего выработал значительное количество пота. Зато ему представилась возможность удостовериться в отличном качестве грима: капли пота скользили по нему, не оставляя следа. Добравшись до выбритого утром подбородка, они мгновенно испарялись.

В этом месте коридор расширялся, и одну из стенок занимало большое зеркало. В нем люди видели себя спереди в двух цветах, со спины – тоже в двух, но уже несколько других, так что следовало избегать глядеться в него с обеих сторон сразу. Напротив зеркала, в нише, образованной выступом одной из комнат, склонной к экспансии, кипятильник с накопителем накапливал тошнотворное количество воды, несмотря на нагоняи от директора, которому претила подобная алчность. Этот худой и длинный мужчина, кудрявый и седоватый, рядился в зеленый домашний халат с роскошным витым поясом, прикрывавший черный фрак метрдотеля; поговаривали, что на фраке у него имеются синие кружочки для регулировки звука.

Из комнаты 18 через равные промежутки времени стали высыпать люди в коротких белых куртках с одинаковыми галстуками в широкую косую красную и желтую полоску, оттого забавно походившие на ос-коммунистов. Видя, как они проходят мимо него белые, а возвращаются коричневые, статист по их странным нескоординированным движениям заключил, что они побывали в гримерной, и это предположение впоследствии блестяще подтвердилось.

Тем временем из комнаты 18 донесся пронзительный звук, сначала неясный, но постепенно оформившийся в мелодию; любой мало-мальски смысливший в иудейско-негритянской американской музыке мог распознать в ней «Розетту». Через некоторое время чья-то предусмотрительная рука притворила фрамугу, через которую упомянутое помещение проветривалось, так что статист отважился подойти поближе к источнику приглушенных таким образом звуков.

Он вошел в маленький коридорчик, но тут же отскочил назад: к нему, держа руки за спиной, направлялся брюзгливого вида мужчина лет пятидесяти в костюме официанта с пятном в форме молодого месяца (и такого же цвета) прямо посередь лба.

Этот почти старик обратился к статисту:

– Башка трещит от их дикарской музыки, верно?

– Вы не любите джаз? – покраснев, спросил статист, и его впечатлительное сердце забилось в ритме на три счета.

– Вся нынешняя молодежь одинакова! Свинг – так, кажется, это называют? В наше время танцевать умели, теперь же… Нет, вы только послушайте… А барабан! Дичь какая-то…

«А ведь у кекуока мелодия более изысканная», – подумал сидящий в голове у статиста дирижер.

Они удалялись от комнаты 18, о чем статист очень сожалел.

– Я рад, что нашел это место, – сказал он. – Все-таки обстановка тут занятная.

– Да, со стороны так и кажется. Однако с театром, с подмостками это не сравнить.

– Помню, когда шесть лет назад умер мой отец… – начал статист.

– Я не советую вам продолжать заниматься этим ремеслом.

– Ремеслом статиста?

– Не говорите такого слова. Мы – актеры на вторых ролях. Впрочем, это не мое ремесло, я певец. Лауреат первой премии консерватории Суассона не может считать себя просто актером на вторых ролях.

– Вы были певцом?

– Я и сейчас певец. Правда, я на отдыхе.

– Уйдя из лицея, – сказал статист, – я попытался…

– Дрянное ремесло, – заключил его собеседник. – Уж поверьте, его надо бросать.

И, напевая старинный романс, он отправился помочиться.

– Все в павильон! – выкрикивал тем временем директор картины, проходя по коридорам.

IV

Сразу после расширения, миновав площадь и сборный пункт, коридор достигал тупика гримерных и помещений для статистов, артистических уборных с 4-й по 8-ю, затем под прямым углом поворачивал налево и без всякой логики приводил к гримерной ведущих актрис и артистической уборной исполнительницы главных женских ролей Жизель Декарт, высокой худощавой особы темно-русой масти, с подвижным, хотя и довольно молодым лицом, переменчивым характером и высочайшим самомнением. В глубине вверху располагалось первое световое табло с крупной надписью: «ТИШЕ», и вот эти слова: «ПАВИЛЬОН Б». Высота заметно росла, и барометр, возможно, позволил бы определить вероятное время, но не перепад уровней, проистекавший главным образом от вертикального толчка, какой почувствовал статист, когда читал на бронированной двери: «ПАВИЛЬОН Б». Он с воодушевлением распахнул ее и возродился в сложном запахе опилок, рассеянного света и свежеразведенной штукатурки. По земле тянулись провода. Слева он увидел задник декорации, кусты в ящиках, изображавшие зелень, неотесанный деревянный брус грязно-белого цвета, несметное количество штукатурки, дранку, решетки, кафель, рамы, проволоку, запасные прожектора – все объемистые, на ножках, на колесах, круглые, квадратные, прямоугольные. И механиков. Ему пришлось обогнуть декорацию, чтобы добраться до павильона; поднявшись и опустившись по двум ступенькам, он очутился в гроте.